Единственная

      Густые мрачные тучи нависли над Стамбулом, бушующий ветер с неведомой силой бил в окна дворца Топ-капы.       В покоях Хюррем султан собрались личные служанки госпожи. Низко опустив головы, прислуга выстроилась в ряд около софы, на котором сидела славянка. Тепло, исходящее от зажженного камина и сотни горящих свечей, согревали комнату и всех её посетителей, наполняя уютом атмосферу ночи.       Гладкая зеркальная поверхность отражала стройную осиную талию. Красное платье, расшитое драгоценными камнями, прекрасно подчеркивал мягкие черты лица рыжеволосой хасеки.       — Султанша, — Назлы несмело опустила глаза на женщину, слегка оторопев от её выжидающего взгляда, — А что если повелитель пригласит Фирузе хатун? Простите, если я лишнее болтаю и вмешиваюсь не в своё дело, но в последнее время он так увлечён ею…       — Не произноси её имени! — госпожа в гневе сверкнула испепеляюще, точно хищник, загнавший свою добычу в ловушку, — Пусть сдохнет! Я заняла всё сердце нашего повелителя, уже завтра и малейшего воспоминания о ней не останется.       — Ваше колье, — справа от неё прозвучал ванильно-сладкий голос девчонки четырнадцати лет, она вытянула бархатную подушку, где красовалось украшение ручной работы.       Подвеска в виде тюльпана — символ османской династии. Камни его переливались в полутьме комнат. Прекрасный подарок от государя для госпожи его сердца.       — О Хатидже султан нет никаких новостей? — спросила Хюррем у одной из приближённых рабынь, щёлкнув застежкой, та рассеяно повела плечами и отрицательно покачала головой. — Хм, надеюсь ничего серьёзного не произошло, — задумчиво озвучила она свои мысли. — Ладно, сегодня моё настроение ничто не должно испортить, — Хюррем расплылась в улыбке, и поднимаясь на ноги, нанесла ароматные благоухания.       — Госпожа-а-а-а, — в привычной манере протянул вошедший в покои Сюмбюль ага, явно опасаясь сообщать султанше новость.       — В чём дело, Сюмбюль? — женщина воодушевленная кружилась у зеркала.       — Я не знаю, как и сказать, — евнух прицокнул языком, вновь замявшись.       — Да говори ты, как есть, — Хюррем обернулась, светлые брови непонимающе сошлись на переносице.       — Этой ночью… повелитель позвал к себе Фирузе хатун, и он… он велел не тревожить их до самого утра, — на одном дыхании отчеканил последнюю часть фразы Сюмбюль, исподлобья поглядывая на свою госпожу.       Земля чуть не ушла из-под ног. Мир застыл, словно перестал существовать за секунды. Хюррем сделала несколько шагов, остановилась, пытаясь выровнять дыхание. В ушах неистово стучало, по позвоночнику полз липкий холодный страх, немели пальцы. Боль измены это серьёзное и тяжелое испытание для женщины и одновременно её урок.       — Выйдите все, — спокойным, не терпящим возражений тоном приказала султанша, позволив себе обессиленно рухнуть на софу.       В голове завертелись моменты, проведенные с супругом, которые сейчас причиняли ещё больше боли её исстрадавшемуся сердцу.       — За что ты так со мной поступаешь, Сулейман?       В груди защемило. Она оперлась дрожащей ладонью о подлокотник, сдерживая рвущиеся из груди глухие рыдания, она чувствовала, как нервная дрожь пробегала по всему телу. Громкие удары сердца эхом отдавали в голове. Из глаз полились слёзы, Хюррем всхлипнула, вытирая мокрые щёки.       Разум отказывался мириться с предательством любимого человека, настойчиво кричал о том, что её предали. Она проиграла в этой битве. То, что никому прежде не удавалось сделать на протяжении стольких лет, сегодня сделала безродная рабыня, которую хасеки когда-то, по доброте душевной, пожалела, и привела в гарем.       Флакон со смертельным ядом — всему сумеет положить конец, в том числе и её страданиям. Со дня угроз Махидевран султан, она не выпускала его из рук.       Едва преодолев первое потрясение, Роксолана вынула маленькую стеклянную склянку и на негнущихся ногах вышла на балкон. Холодный морозный воздух ударил в лицо. Она хотела до головокружения дышать им, наполненным вздрагиванием водами Босфора, и пронзительным криком птиц.       Она хотела окунуться в эти волны, без прошлого, без будущего, улыбаясь невероятной свободе каждого движения ветра, струящегося по коже. Стирать с лица брызги воды, не открывая глаза, и стать частью её самой.       — Я бы хотела потеряться в этих волнах и забыться навсегда.       Слёзы душили её, к горлу подкатил ком. Оказывается очень тяжело прощаться с жизнью. Тело покрывалось мурашками то ли от холода, то ли от волнения. Хюррем посмотрела на чёрное небо, окутанное тяжелыми свинцовыми облаками.       О всевышний, где же пристанище для моей души, для моего сердца? О Аллах, где моя семья? Где мои близкие? Я одна в этом грязном мире наедине со своими слезами.       О мое сердце, ты словно живешь на чужбине. Ты изгнан из родного края.       О всевышний, не может мрак тёмной ночи сравнится с солнечными лучами света моего дня. Не может осень с каменным сердцем придти на смену моей весне.       Она преподнесла флакон к бледным полуоткрытым устам.       О мои губы, молчащие о моих чувствах и о моей правде, пришла пора вам навеки замолчать.       Всего лишь шаг разделял её от неминуемой кончины, однако, чьи-то сильные руки вовремя накрывшие оледенившие ладони, сжали в кулаке тонкие пальцы и дернули в сторону. Хюррем, будто очнулась от страшного сна, крепко прижавшись к своему спасителю.       — Госпожа, — мужчина глядел на неё с удивлением, та в ответ продолжала хлопать ресницами, цеплялась за края его кафтана. Широкое надёжное плечо позволило Хюррем немного успокоиться.       Ибрагим положил руки на спину славянки, пытаясь приструнить развевающуюся на ветру одежду.       — Что это вы задумали? — сквозь громкий шорох ветра задал он вопрос, из-за уличного шума ему приходилось срываться на крик. — Как вы можете наложить на себя руки? Придите в себя, госпожа, у вас пятеро детей. Неужели вы можете их бросить и уйти?       — Паша, — жалобно простонала Хюррем, вздрогнув от собственной слабости, она даже не знала, что сказать в своё оправдание.       Мужчина коснулся подбородка супруги государя. Его хватка была мягкой, почти ласковой.       — Хорошо, оставим это сейчас. Вам надо отдохнуть, — он осторожно поднял её с колен, Хюррем ощутила неловкость.       Они вошли в спальню, холодная постель навеяла грустные воспоминания. К горлу вновь подкатил удушающий комок слёз.       Ибрагим помог ей дойти кровати. Она обмякла в его теплых объятиях, впервые за долгое время чувствуя небывалое спокойствие. Хюррем и думать не могла, что однажды её злейший враг вдруг предстанет перед ней столь заботливым и учтивым.       Он успокаивающе разгладил волосы. И тут же отдёрнул руку, точно коснувшись огня.       — Я не хотела, чтобы вы или кто-нибудь ещё видел меня в таком ужасном состоянии, — затылок коснулся подушки, веки тяжелили.       Ибрагим молчал, разглядывая удивительное создание, даже несмотря на жалкий вид, она по-прежнему оставалась красивой, чуть-чуть напуганной, убитой морально, и чертовски привлекательной.       — Вы главное спите, и ни о чём не думайте. То, что произошло сегодня, не выйдет за пределы этих комнат. Даю вам слово.