Устроим пожар!

Солнце печёт нещадно. Почти зенит. Жарко, душно, гадко. Июль обжигает. Над окном вдалеке, кажется, колышется марево. Из-за постоянно работающих распрыскивателей, в саду ни грамма не прохладнее. Только парко. Серёжа — ещё и двух недель не минуло, как окончательно слез с колёс — сидит в тени раскидистой старой яблони и наблюдает за Волковым, мирно окучивающим цветы вдоль забора. Олег из Сирии вернулся другим. Он больше молчит и слушает, почти ничего не рассказывает, и сильно отличается от того, каким его помнит Разумовский до армии. Но цветы?.. Серёжа переворачивает листок крафтового скетчбука, прикусывает кончик карандаша, глубоко вдыхает, выдыхает и наблюдает за Волковым из-под прядей отросшей чёлки. Олег другой. От него веет железобетонной уверенностью, бескомпромиссностью и нездешним зноем. От него пахнет порохом, кровью и табачным дымом. И немного — по ночам, когда он просыпается в холодном поту — посттравмом. Вроде Волков прежний, глаза те же. А улыбка другая. И голос ниже. И взгляд иногда пустой. И Серёжа не всегда знает, как к нему подступиться, а Олег не всегда знает, как теперь себя вести с Серым. Он бережный до нервного тика, будто Сергей — хрупкая фарфоровая ваза династии Мин. Едва ли пылинки не сдувает. И это бесит, бесит, бесит… Тут бы почувствовать заново, после колёс и дурки, что снова живой, а Олег носится с ним: «Серёжа, тебе не холодно? Серёжа, надо поесть. Серёжа, тебе удобно? Серёжа, может подушку? Серёжа, я остановлюсь, если ты скажешь. Серёжа-Серёжа-Серёжа…» Да блядь! Серёжа узнаёт Олега заново. А Олег — Серёжу. Волков старается не переть, как танк по степи, чтобы не напугать и без того зашуганного, нестабильного Разумовского. Получается со скрипом. А Разумовский — как натянутая струна. Разумовскому хочется верить, что получится провести, скрыть, убедить Олега, мол, всё в порядке, дружище. Но всё не в порядке. Настолько не в порядке, что этот непорядок сидит на ветке над головой, пушит антрацитовые перья, вертит в руке огромное алое яблоко и с интересом наблюдает за обоими. На Олеге горчичные шорты и оливковая линялая выгоревшая футболка. Пот бисеринами скатывается по шее и впитывается в поношенный трикотаж. Серёжа с трудом сглатывает и облизывает пересохшие губы. — Дыру в нём прожжёшь, — хохотнув, пернатый присаживается на траву рядом и протягивает Серому яблоко. — Здравствуй, яблочко? — сверкая клыками, добродушно скалится он. — Катись к дьяволу, — морщится Разумовский. — Ад пуст, — усмехается Птица, с хрустом вгрызаясь во фрукт. — Все демоны здесь, Тряпка. — Я счастлив, — вяло язвит Сергей, заканчивая набросок. — Монументальный, да? — подмигивает пернатый, кивая в сторону Волкова. — Ты не в Эрмитаже. Можно подойти и потрогать. — Да ну тебя! — Серый оставляет скетчбук на траве, прикусывает губу и рывком поднимается. К Волкову тянет неудержимо, но ноги будто вязнут в траве, и это достаёт пуще язвительного Птицы. И правда Тряпка! Бесхребетная, безвольная тряпка, нихера ни на что неспособная! Серый пыхтит, оглаживая Волкова откровенно трахающим взглядом, алеет от собственных фантазий, в которых… — Вот именно! — паточно тянет пернатый и хрустит яблоком, смачно отгрызая кусок. — Вот, крайняя мысль очень даже ничего! — хмыкает, скотина. — Ну же! Смотри, как удачно Олежа нагнулся. Бля! Серый! Если ты и дальше станешь тупить… — Завали клюв! — раздражённо бросает Серёга, засовывая руки в карманы, чтобы не натворить лишнего. — Серёж! Воды принеси! — не оборачиваясь, кричит Олег, выпрямляясь в полный рост, и стягивает мокрую футболку, гад, играя литыми мышцами. И каждую! Каждую хочется огладить ладонями. Собрать губами росинки пота вдоль позвоночника и ниже — на соблазнительных ямочках над копчиком… Ещё эти шорты! На одном честном слове держатся, блядь! — Не-а, — усмехается пернатый, лукаво подмигивая. — Не на честном слове, а на заднице, Тряпочка! На охуеннейшей, смею заметить, заднице! — и его янтарные глаза при этом так светятся, будто на их манком дне солнечные зайцы толпой отплясывают гопак. Волков утирает пыльными руками пот со лба, оставляя на коже смазанную расплывчатую полоску, и Серёжа мнётся, прикусывая нижнюю губу. Лизнуть хочется до пёстрых всполохов перед глазами. Серый смотрит на Олега и думает, что если рвануть шорты с плавками, вжать Волкова в увитый ипомеей забор и… — Серёжа, — Олег бесцеремонно вырывает его из великих дум о захвате волчьего тыла, — воды, пожалуйста, принеси, и сигарету. Серый не отвечает. Идёт в дом за водой и куревом. Находит в холодильнике бутылку колы, прикуривает от валяющейся на микроволновке зажигалки и возвращается. Птиц парит рядом и усмехается. — Почему ты никогда не говоришь ему, чего хочешь? — рокочет над ухом он. — И как ты себе это представляешь? — Серёжа язвит пернатому уже смело — тот не такой борзый после терапии, колёс и капельниц. — Олежа, я мечтаю тебя разложить на столе в гараже и жёстко взять? Хочу хотя бы раз услышать, как ты стонешь? — яда в голосе Серого столько, что можно сцеживать и сдавать фармацевтам по сходной цене. — А нет, стоп! Это Птица хочет! Кстати, давай поговорим о Птице, я созрел! Олег, Птица; Птица, Олег. Птица любит жечь разный мусор и мечтает затолкать ногу Грому — который мусор! — в жопу так глубоко, чтобы шпилькой лакового ботфорта гланды почесать. Олег мечтает извести Птицу, осесть в глуши и разводить баклажаны на приусадебном участке, потому что в плену ему отбили все мозги. Будьте знакомы, ребята! Вы подружитесь! — Тряпочка, может, валерьяночки? — пернатый смотрит на Сергея с нескрываемым, неподдельным сочувствием. — Иди в трещину, — морщится Серый. — Засношал! — Серёжа, — хохотнув, подмигивает Птица, — материться надо грамотно, или не материться вообще. — Иди в попу, сука, — метнув в пернатого колючий взгляд, Серый затягивается и закашливается, сгибаясь пополам. — Серёг, ты в порядке? — как из-под земли вырастает Волков, заботливо поглаживает Разумовского по спине и с таким беспокойством заглядывает в васильковые глаза, что их хозяину хочется завыть. — Да что со мной сделается, Олеж? — с досадой выдыхает Серый, протягивая тлеющую сигарету, и отводит хмельной взгляд от мощной груди Олега, щедро обласканной солнцем до бронзового оттенка. Ну какого он такой?! Сглотнув, Серёга снова грызёт несчастные губы и отводит взгляд. Свинчивает крышку с колы и голодно присасывается к горлышку — может хоть маленько попустит. Куда там! Волков совсем близко, и от него буквально пышет жаром, а ещё он пахнет. Совершенно одуренный запах моря, свежескошенной травы и… Секса! Весь он ходячий секс, бля! — Это недотрах, Тряпочка! — деловито, тоном главврача, ставит диагноз Птиц. — Серёж, всё хорошо? — Волков берёт бутылку, тоже отпивает и затягивается; Серёжа наблюдает, как сухие обветренные губы обхватывают фильтр, сглатывает и медленно моргает. Фрейд был бы в восторге… Олег выдыхает дым, зачем-то прижимается губами ко лбу Разумовского, удовлетворённо кивает самому себе и снова уходит к своим ипомеям. Серёжа цепляется взглядом за блестящую от испарины спину, за линии татуировки, за светлый росчерк шрама на боку, за влажный пояс шортов… Возвращается в кухню и решительно суёт голову под кран. Легче не становится ни грамма. — Ну и тормоз! Не, я слышал, что у вас — гениев — свои заморочки, но когда такое! Серый?! Такое тело гуляет рядом! — орёт Птиц звенящим шёпотом, вышагивая взад-вперёд. — Эх… — обречённо машет крылом, и вдруг оживляется, сияя медным тазом. — Ну, вот, признайся! Хоть себе признайся, Тряпочка, что хочешь Волкова до звона в яйцах! И действуй! — Отвали, — рассеянно бросает Сергей, о чём-то усиленно размышляя, а после словно взрывается. — Хочу! Прикинь?! Я. Хочу. Волкова. И тебе здесь не обломится, усёк? — Ой, напугал! — ржёт Птиц, подначивая Серого. — Хочешь — бери! А то, вон, хотелка задымится скоро! — играет бровями, дрянь крылатая, явно издеваясь. — У обоих кстати! А потом — кто устроил пожар? Да между вами искрит так, что… — сверкает глазами и растягивает губы в совершенно похабной, блядской улыбке. — Устроим пожар! — Закройся! — обрывает словесный понос пернатого Серый, решительно направляясь в сад. — И будь человеком — не иди за мной! Хотя, о чём это я?.. Олег мирно курит, подвязывая ипомею, любуясь щетинящимися верхушками сосен вдали да черепичными крышами пары небольших домиков на холме. Он прекрасно слышит, что Серёжа шебуршится за спиной, будто даже крадётся, но это Волкова не удивляет — Серёга, чё с него взять. Разумовский, подбираясь «бесшумно», способен всё живое переполошить в радиусе десятка метров. — Серёж? — зовёт Олег, но не оглядывается. Серый за спиной странно пыхтит. — Т-тебе помочь? — хриплый сдавленный то ли рык, то ли всхлип, отдающий теплом в лопатку, вынуждает Волкова бросить взгляд через плечо. Серый, отчаянно краснея, суёт руки в карманы и сглатывает, хлопая ресницами. И так странно глядит своими васильковыми глазищами, что Олег, улыбаясь, решает закругляться с цветами — лучше прогуляться с Серёгой к речке. — Да мне недолго, Серый! Просто обожди чуток, — и снова разворачивается широченной спиной, приседая на корточки, отчего грёбаные шорты натягиваются на подкачанной заднице, демонстрируя аппетитную ложбинку меж ягодиц, в которую Сергею хочется зарыться носом. Олег выпрямляется, склоняется через забор, стараясь распутать один из побегов, и Серёжу накрывает окончательно. Он рвано выдыхает, вжимается в Волкова всем телом, намертво вцепляясь пальцами в кирпичную кладку забора, и отирается об обтянутые хлопком ягодицы. — Серёжа? — Олег хмурится, не очень хорошо понимая, что на Серого нашло, а тот уже щекочет горячим дыханием ухо, широко влажно мажет языком по шее, ловя каплю пота, засасывает солоноватую, бронзовую от загара кожу и глухо стонет, прикрывая глаза. — Серёжа? — Олег не оставляет надежды дозваться, не понимая, чего того так заклинило. — Ну, я же мокрый. Мне в душ надо. — Не надо, — с непривычной уверенностью отвечает Разумовский, зацеловывая плечи и линии татуировки на лопатках, прикусывая и всасывая кожу, легко оттягивая и отпуская, с удовольствием наблюдая, как на ней расцветают багряные пятна. — Серый, ну, серьезно, — делает ещё одну попытку Олег, ощущая острое смущение. Раньше у Серого таких приходов не случалось… — Не дёргайся, — так кот рычит, у которого собираются отобрать любимое лакомство, и Олегу становится немного стремновато. Не успевает он как следует осмыслить это, вширь и вглубь развить мысль, рассмотреть со всех сторон и ракурсов, а Серый уже бухается коленями прямо в траву, рвёт Волкова к себе за бёдра и, сдирая шорты с плавками, восторженно выдыхает, притираясь к ягодице щекой. Олег охуевает, так и стоя с сигаретой в одной руке и секатором в другой. — Ну, здравствуй, моя хорошая! — с придыханием и неподдельным благоговением шепчет коленопреклонённый Разумовский, так и эдак тиская ягодицы. — Серый, ты охренел?! — выронив секатор с сигаретой, справившись со смущением и возмущением, отмирает Олег, возвращая себе дар речи. — Ты там с жопой моей базаришь, что ли?! — Тшш… — горячее дыхание Серёжи опаляет кожу. Волков физически чувствует, как толпа мурашек проносится вдоль позночника вниз, разбегается в районе задницы и дружной гурьбой стекает к паху. Сдуреть! Краска заливает лицо, во рту — пустыня. Слова рассыпались на грёбаный алфавит и не собираются в кучу. Олег лишь смущённо мычит, хватает ртом воздух и не находит сил шевельнуться — так и стоит с голым задом, кроша ладонями кладку забора. А Серый, будто котяра на валерьянку, трётся щекой о ягодицу, что-то блаженно мурлыча, и лижет, лижет мокрым языком кожу. — Заработала! — орёт Птиц, плюхаясь на жопу у ног Серёги. — Давай, Тряпка! Я в тебя верю! Волков весь твой! Я только погляжу, — и подперев лицо ладонями довольно лыбится, восхищённо вздыхая. Но Серому пофиг — для него сейчас вся вселенная сосредоточилась на пятой точке Олега, на его подрагивающих коленях и бисеринах пота, собирающихся в крупные капли на пояснице и стекающих извилистой струйкой меж ягодиц. Серый не выдерживает — звонко припечатав ладони к разрумянившейся заднице и чуть оттянув половинки в стороны, с урчанием мажет языком вверх по расселине, собирая губами солёные росинки с кожи. — Ты что творишь, Серый? — голос у Олега непривычно дрожит и срывается, кирпичи под пальцами, кажется, шатаются, а на деревенском хуторе начинается оживление. Волков не совсем уверен насчёт хутора, но это предположение бьётся навязчивой гудящей мыслью о стенки черепной коробки. Серёжа внизу блаженно медитирует, наглаживая Олегову жопу, как волшебную лампу, он почти достиг нирваны, и явно никак реагировать не собирается. Волков решает, как последний выживший адекватный, что дело надо срочно брать в свои руки, но Серёжа отмирает и, видимо, тоже так решает. Оглаживает низ живота, тянется к члену и зажимает ствол в ладони, проходясь по всей длине, одновременно очерчивая языком края горячей дырки, ломая сопротивление мышц и толкаясь глубже. Волкова кидает в жар и подбрасывает на месте. Он непроизвольно выгибается, вгрызаясь в кулак, и — о, бля! — стонет. Из-за поворота на велике выворачивает сосед и приветливо машет Олегу, отчаянно молящемуся, чтобы тот не притормозил, решив перекинуться о наболевшем. — Палит, как на раскалённой сковороде! — проезжая, с пониманием бросает мужик, и, слава всем богам, крутит педали дальше. А Серый, как с цепи срывается. Словно измученный жаждой путник, припадающий к оазису, кружит языком, вылизывает, толкается глубже, засасывает дрожащие края уже припухшей задницы. И старательно, с чувством наглаживает ладонями увитый венами ствол, зажимая в горсти и чуть оттягивая мошонку, очерчивая подушечкой большого пальца головку. Олег провожает соседа мутным благодарным взглядом и со всей дури прикладывается лбом о кирпичи, видать, вспоминая ранее приобретённые навыки. Птица глухо ржёт, вытягиваясь на траве, и выдыхает: — Тряпочка, передай нашему Олежке, что кирпичом надо о башку, а не башкой о кирпич. Серый, не отрываясь от своего занятия, только глухо мычит, с небывалым энтузиазмом вылизывая припухшую горячую дырку, наглаживая языком вкруговую и толкаясь глубже. Зажимает головку в ладони, выворачивает кисть и, сжав пальцы свободной руки в кулак, мстительно потрясает им в воздухе, скашивая взгляд на пернатого. — Не отвлекайся, мой хороший! — закидывает ногу на ногу тот, растягиваясь на траве. — В кои-то веки, делом занялся! Олежа, вон, дар речи потерял — мычит и лыбится дурниной. Я волнуюсь, знаешь?.. — Сер-р-рый… Бля! — вопреки опасениям Птицы, хрипит Волков, оседая на дрожащих ногах, и натянуто улыбается бабке, умостившейся на лавке у дома напротив. Бабуля вроде далеко, и Олег бы, при других обстоятельствах, искренне пожелал ей крепкого здоровья, но сейчас он малодушно надеется, что бабка слепа, как кротиха. А та, может, и подслеповата чуток, но её бабское чутьё — сука — не дремлет. Выкладывая, один за другим, огурцы, размером с молодой кабачок, на лавку, бабка любуется урожаем, подмигивая Олегу. Волков утирает тыльной стороной ладони испарину с рожи и с глухим стоном снова впечатывается лбом в забор, стискивая кирпичи до белеющих костяшек, потому что Серый — зараза, зараза бессовестная! — на миг отпускает стояк, растягивает мокрую ноющую дырку подушечками больших пальцев, толкается языком максимально глубоко и, перехватывая член, дрочит так сладко-правильно, жёстко, почти грубо, не нежничая, не осторожничая, выворачивая кисть на пике движения. Олега накрывает волной жара, почти размазывая. Волков намертво вцепляется пальцами в кирпичную кладку, потому что дрожащие ноги подгибаются, но Серёжа неодобрительно стонет, отстраняется, стискивает бёдра до проступающих отметин и, разворачивая Волкова, сразу берёт в рот, пропуская головку в горло. Притягивает за ягодицы, сглатывает вокруг неё и не позволяет отстраниться, удерживая Олега, толкаясь пальцами в растянутую задницу. — Кончайте, мальчики! — одобрительно шепчет Птиц, плавно дерижируя в раскалённом воздухе изящной кистью. Волков с глухим стоном выгибается, прикрывая глаза и вгрызаясь в казанки, на какие-то секунды теряет связь с реальностью и, отирая влажной спиной забор, обдирая несчастную ипомею, оседает голой жопой прямо в цветник. Серёжа тоже плюхается задницей в траву, довольно облизывается и улыбается. Олег неопределенно жестикулирует, испытывая, как видно, некоторые диалектические затруднения, но, спустя минуту, всё-таки собирается и глухо хрипит: — Серый, бля! Это что сейчас было? — Тебе не понравилось? — картинно поджимает припухшие губы Разумовский, хлопая пушистыми ресницами и глядя на Волкова невинным взглядом ясных васильковых очей. — Понравилось, но… — начинает Олег, мучительно краснея. — Прекрасно! — просияв, перебивает его Серый, подскакивая на газоне. — Олежа, а идём в гараж! Я тебе движок перебрать помогу! — хватает за руку и тянет за собой. — Серёжа, я не думаю… — пытается возражать Олег, попутно стараясь натянуть шорты. — А ты не думай, — соловьём заливается Разумовский, — я буду думать за тебя! Идём-идём, у нас там движок, Олежа! Птица довольно ржёт, понимая, что лето перестает быть скучным, вытягивается на траве и рассматривает чёрные когти, сияющие в лучах палящего солнца.