blacknwhite

Когда-то Шэдоу был Призраком Руин — и, если бы его конечности не стали гравитацией, а душа — концентратом неосязаемой, но заточенной в металлическом коконе концепции, он бы по сей день именовал себя именно так. Но теперь Шэдоу был гравиталом, давно оставившим время пылиться на полке. Бессмертная сфера, лишенная черт своих морфных прародителей, чувствующая — и при том давно позабывшая все, что в ней было биологического. Шэдоу не помнит, как он выглядел, когда еще не обратился в нынешнюю форму. Кажется, раньше у него на теле была шерсть и он нуждался в пище, чтобы жить. Однако «раньше» не имеет для него более никакого значения — ибо все грядущие дни он будет ни чем иным, как частью величайшей и единственной ветви Звёздного Народа. Шэдоу будет, как и иные, хранить переписанную множество раз историю и с гордостью в ядре ожидать световой гибели мироздания. И, быть может, все они — наследие — смогут обмануть нечто, чему все еще незримо подвластны. Но пока что время не касается Шэдоу. Боевая машина, сфера о множество датчиков и векторов — он повисает сред жалких построек птицеликого народа. То, что длится для них вечность, для него занимает секунды. Дома, точно карточные, складываются и разлетаются, и Шэдоу не замечает ничего неестественного и страшного. Бессмысленное сопротивление неоспоримому благу свойственно всем биологическим существам, и это является еще одной причиной, по которой само их существование не выдерживает никакой критики. Гравитал — Призрак Руин — на их месте с удовольствием бы самоуничтожился. Неполноценность нужно уметь признавать. Несовершенство — тоже. Шэдоу совершенен. За мгновения, проносящиеся перед камерами его оптики, находит свой конец земля, заселенная ничтожнейшими из ничтожных. Птеросапиенсы повержены. Раздирать их планету на части не имеет смысла: остатки зачистят себя сами и не смогут размножаться в таких условиях, — Шэдоу оставляет за собой молчаливый вывод, когда собирается следовать за сородичами домой. Все произошло бы так, как тому следовало произойти, если бы в небо не взмыла одна из дурацких птиц и если бы один из сородичей не оказался не в меру глуп. Стрелял последний в птицу — обратил ее в пепел; и Шэдоу, попавший под удар, за мгновение оказался на мертвой, засеянной руинами земле. Поначалу он не хотел думать о произошедшем, будучи уверенным, что соратники заберут его. Этого не происходило. Недолго — всего несколько дней; это очень мало, ничего страшного: через пару лет спохватятся и, быть может, вернутся за ним. Пока сородичи вспоминают, бояться нечего, потому что на планете птиц не осталось никого, кто мог бы напасть. Шэдоу мог подождать бы лет десять. Году на двадцатом он начал бы злиться или обижаться, но не сильно — это, конечно, похоже на издевательство, но не то чтобы большое. Рано или поздно сородичи починят его гравитационные поля и орудия. Можно думать о разном, пока этого не наступило.

***

— … тебе помощь нужна? — лепечет маленькая тощая птичка с горой свитков за спиной. Шэдоу зачем-то на нее реагирует. Несовершенное существо привлекает его внимание своим внешним очарованием, похожим на эстетику — белое, вытянутое, издающее странные курлыкающие звуки. В органической жизни не должно быть ничего привлекательного, однако взгляд оптики-глаза сам собой замирает на бледном создании. — Ты выглядишь сломанным, — добавляет птичка, складывая вместе словно бы щитом крылья-руки. — Не подумай ничего. Я уйду, если я помешал тебе. Шэдоу не сводит с него взгляда; птица последний чувствует, и, верно, именно поэтому не сдвигается с места. За воротом пуха, кремового в лучах закатного солнца, птица прячет острый темный нос, забавно подергивается и бегает взглядом, пока ожидает ответа высшего существа. Истинному наследнику Звездного Народа говорить с пародиями на цивилизацию не в пору, но… в сознании Шэдоу что-то щелкает — недопустимое, но верное предположение, что за ним никто возвращаться не будет. — Что ты хочешь, зверь? Птеросапиенс, в конечном счете, не морф. Это зверь такой же, как жуколицый, или, не приведите Скрижали, сатириак — Шэдоу уверен в этом настолько, что ни на мгновение не колеблется, когда задает вопрос. Его голос, как голос единственно достойного эволюции существа, не отдает ничем металлическим и звучит так, как могли бы звучать погибшие Звёздные предки; заслышав его, птица лишь упрямее копошится в своем пухе носом — и подходить ближе не осмеливается. Но говорит: — Помочь тебе, если ты позволишь, — и причудливо наклоняет голову, словно лучше пытаясь разглядеть Шэдоу. Шэдоу есть не что иное, как сфера, недвижно лежащая на мхе и продавливающая его тяжелым телом. Он бы добавил: «Не более того», однако на деле Шэдоу, непременно, является намного большим, чем выглядит. И он точно уж не верит, что ему могло бы помочь несовершенное, неразвитое зверье, не отучившееся даже ловле блох — так о какой починке гравитала, Морфа-Машины, может идти речь?.. Шэдоу хотел посмеяться над глупой птицей, но затем вспомнил, что ему сейчас безмерно скучно, и даже мыслительная деятельность его временами утомляет. Конечно, он по природе своей слишком значителен и развит, чтобы всерьез давать птице шанс, поэтому в игре с органической тварью он видит не более, чем развлечение. Только это служит достаточной причиной для благосклонного ответа: — Тогда, если ты сможешь помочь мне, я не убью тебя. Птица кивает и торопливо расправляет крылья. Используя ноги лишь для того, чтобы стоять на земле и замещать ими руки при письме и застройке, ходить птеросапиенсы практически не умеют, и даже несколько коротких метров несовершенное — и в чем-то все равно очаровательное (но Шэдоу отказывается принимать эту мысль за серьезную) — создание преодолевает, размахивая сильными широкими крыльями. Птица выписывает странный жест в воздухе, вынимая гибкой многосуставчатой ногой из-за спины какой-то ящичек. Быть может, тот все это время был прикреплен к его телу на ремешки, однако Шэдоу не обратил внимания на их наличие или отсутствие. Ему в целом все еще нет никакого дела, потому что зверь не способен даже приоткрыть его корпус, не говоря уже о внесении каких-либо исправлений в ядро. — Если я правильно понимаю, ты и убить-то меня сможешь, только если я тебя починю… — птица курлычет, шустро приземляясь на мшистую землю. — Да и какое наследнику Звездного Народа дело до птицы, у которой даже нет самки для размножения?.. Поначалу Шэдоу не хочет вслушиваться в лепечущий и трескучий, словно вечно урчащий, голос птицы. Но затем — уже после того, как зверь странным образом находит нужные стыки на круглом металлическом теле — ему кажется, что с птицей, несмотря на жалкий интеллектуальный уровень последней, может завязаться какой-никакой разговор. Если птица не сможет его починить, а птица точно не сможет, то Шэдоу сможет коротать время разговорами. Первые лет пять это может не быть скучным. — Какой тогда у тебя мотив помогать мне? Органические существа не обладают должным смирением. Следовательно, эта птица не обладает тоже и точно так же не признает необходимость ликвидации вида. Здесь нет места никаким логическим причинам, кроме смертельной угрозы и страха, но Шэдоу уже известно, насколько хорошо птица осведомлена и его техническом состоянии. Единственный возможный вариант… ну, птица может хотеть его сломать. И, конечно же, выйти из строя от рук такого грязного и глупого создания было бы позором для гравитала. Но в этом нет ничего страшного: после починки Шэдоу сможет указать на чужое неумение стрелять, в случае же отсутствия починки — никому, в том числе и ему самому, уже не будет до этого дела. Как дитя своего народа, Шэдоу принимает решение до последнего держаться благородно. То, что птица даже понимает, что делает, и действует осторожно, вызывает у него легкий ступор, если это можно так назвать. Впрочем, странное непонимание происходящего вмиг рассеивается, стоит зверю вновь заговорить: — Всё уже кончилось. Остатки нашей цивилизации стали бы ненавидеть вас лишь в том случае, если бы мы могли отомстить. — Шэдоу чувствует, как в его раскрытом корпусе шарят лапы, неприлично похожие на морфные ладони, а после лап — тяжелые инструменты, которые, казалось бы, птичке держать не под силу. — Но теперь эта ненависть станет лишь новым источником боли, воссоединяясь с нашей безграничной скорбью. Голос птицы, сам по себе курлычущий, клокочущий и дребезжащий, в этот момент звучит размеренно и ровно. Такими же голосами у Шэдоу дома поют песни-молитвы с фресок времен Звездного Народа… скорбь по почившему. они вошли к нам возрождением богов забытых нами на родившей нас планете одни бегли от них в недра и на орбиты другие участь приняли свою от них одни боролись с ними богохульно и застлали мир кожаным живым ковром другие зарывались в землю с головою чрез сотни лет их заковало в лед противиться богам напрасное усилье пришествие второе за горами далеко и наставление от нас тебе потомок ведь коль ты есть не бойся и живи — … если я тебе помогу, то, может, я хотя бы буду не один, — курлычет птичка. — Или хотя бы найду конец не такой мучительный, как одинокая смерть… мои сородичи взлетали в небо, обращаясь в пепел под вашими ружьями, и я хотел с ними. Шэдоу не очень нравится, что он только сейчас додумался не просто слушать звучание, порой нескладное, маленькой песенки, но и зреть в ее содержание. Пелось про кого-то, чьего упоминания не сохранялось на скрижалях и фресках… или сохранялось. «Они» — предзнаменование чего-то страшного, переломная точка, о которой, Шэдоу уверен, все промолчали бы, даже если спросить на всю галактику. Это то, что никому доселе неизвестно, но что развитые гравиталы, оставшись в одиночестве и сконцентрировавшись на науке, на этот раз смогут победить. Шэдоу кажется, что птица тоже может знать эту песню. Впрочем, все кажущееся обычно действительно кажется; зверь вряд ли сохранил хоть кусочек наследия Звездного Народа, ибо принадлежит ему лишь ложно. — Только они меня выбрали, чтобы я укрылся и остался, чтобы выразить печаль по ним и привести часть наследия в надлежащий вид. Они хотели, чтобы их самые ценные знания остались, и кто-нибудь потом найдет их… может, даже спасет. Шэдоу слушает, не перебивая. В его ядре все еще копаются покрытые пухом, странно мягким, лапы, и с каждой единицей времени — время он почти отрицает, до сих пор — чувствительность ядра становится выше. Это не может быть ничем иным, как иллюзией починки. — Я уже ничего не могу сделать для этого наследия. Или само сохранится, или… да кто его найдет вообще? — в речи зверенка слышна странная-странная эмоция. Очень похоже на смех создания совершенно разумного. — Думаю, если только ученый совсем-совсем из другой части вселенной… если захочешь меня уничтожить, ударь меня об дерево. Тогда меня больше не будет, но от меня останется скелет, и кто-нибудь найдет его. Возможно, мне припишут звание великого ученого или правителя… к тому же, дикие животные любят птичье мясо. Шэдоу перестает его слушать уже на том самом моменте, где он пускается в размышлениях о поиске наследия, о котором не может и речи идти — и не столько потому что такая речь скучная у зверенка, сколько из-за того, что начинает чувствовать в себе возможность вновь управлять гравитацией. Использовать векторы, возможность подняться и полететь хоть куда… главное — не торопиться. Гравиталу некогда торопиться, пока его корпус открыт, как дверца хрупкого птичьего домишки. Честно признаться, познаниями птицы в инженерии он поражен достаточно, чтобы до конца монолога того молчать и шевелить векторами, пытаясь не задеть ни одним из них… вот это животное. Если существо с такими способностями еще можно приписывать к животным. — Незадолго до ваших первых налетов пошел слух, что вы крали представителей отдельных видов, чтобы генетически переделывать их для экспериментов и развлечения… знаю, что тайна, но мне ее уже уносить некуда. Если ты еще не против поболтать, то это правда или нет? Гравитал не должен подавать виду, если испытывает нечто лишнее. Так что Шэдоу на вопрос отвечает встречным вопросом: — Откуда пошел такой слух? — все-таки, ему действительно интересно. — От жуколицых. Они говорили про каких-то существ со странными названиями… вроде как, «объекты» или что-то такое… — Это ложь. Конечно, идея использовать отдельные виды в таких целях была, но она оставалась лишь на уровне идеи, поданной ровно двумя из семи политическими партиями. Насколько Шэдоу известно, все началось с того, что одной женщине, главе какого-то древнего клана, в качестве украшения приглянулась какая-то жуколицая. Уродливая была тварь; впрочем, уродливой твари женщине так и не досталось, но та ожидает заполучить ее, когда будет проводиться атака на этот народ. Если же сам Шэдоу захотел бы завести себе подобное создание, он завел бы себе птицу. Они смешные и несовершенные, но в их остроносых мордах изначально было что-то очаровательное; Шэдоу хочет посмотреть на эту птицу, его чинящую, еще раз, чтобы убедиться, в каком месте дома она смотрелась бы лучше. — Мы отказались от контакта с другими цивилизациями. Мы не могли красть живые организмы. Птица выглядит достаточно разумной, чтобы желать объяснений вместо того, чтобы удовлетворяться простым ответом, принимая что угодно на веру… однако и тактичной достаточно, чтобы не лезть на рожон и не переспрашивать о теме, способной оскорбить потомка Звёздного Народа. Шэдоу, когда его корпус закрывается, чувствует в себе совершенную способность к движению. Он, конечно же, немедля проверяет, действительно ли получается взлететь по легчайшему мановению мысли, такому же простому сигналу, как необходимость органического существа двинуть рукой или ногой. Птица, не успевшая отойти, с клёкотом и писком, крылья-руки растопырив, повисает на сфере бессмертного тела. — Эй, дай слезть, прежде чем лететь домой! — выкрикивает птичка. Шэдоу не понимает, чего птичка так пугается, но в благодарность за оказанную помощь останавливается в метрах пяти над землей. — … я же в космосе летать не смогу. — Я не хотел в космос. — А куда ты тогда так взмыл? Шэдоу хотел опробовать себя — и не более того. И, хотя ему не стоило бы воспринимать вопрос, заданный биологическим созданием, всерьез, он почему-то задумывается: куда? Теперь, после того, как он может двигаться, он должен определить, куда ему следует направить это движение. — Ух… получается, подождешь, когда за тобой прибудут сородичи?.. … Шэдоу мог бы предполагать, что они придут его искать. Бежать же, сломя процессор, он за ними не будет — поскольку гравиталу не подобает торопиться за кем-то, кто не поторопился, хотя и мог бы, за ним… поэтому следом он вспоминает, что времени у него много. Безгранично много. — Я могу оказать помощь в ответ на твою помощь, — обращается он к птице, снимая ту с себя незримыми щупальцами гравитации. Так он может лучше рассмотреть, как хрупкое, вечно курлыкающее существо — удивительно разумный зверь — подергивается и оглядывает мир ярко-желтыми глазами. И жмет к голове уши: — Ты ведь уже тем, что оставил мне жизнь, сделал большое одолжение, и я не могу просить о большем… Навязывать помощь гравитал не будет. Нет — значит, и не проси потом еще раз. Тогда попросят тебя. — … но я хотел бы вернуться домой. Сделать реконструкцию своего обиталища. Это тоже наследие, пусть и то, которого Империя Машин не признает. Гравитал после этого должен отказаться — но Шэдоу… ловит себя вдруг на странной, несвойственной совершенной форме механизированной жизни, что хотел бы посмотреть, как выглядели небесные дома, от которых более ничего не осталось. — Пожалуй, у меня есть на это время, — говорит он. И птица в его руках выражает неизвестную Шэдоу эмоцию, напоминающую, по его меркам, что-то почти похожее на надежду.