В моментах. Фем-сборник

***

— Я не знаю, что тебе ответить. Солнце лениво пробирается по этажам высотки напротив. Цепляется яркими бликами за застеклённые балконы, с жадностью заглядывает в наглухо закрытые окна. На юге отопление включают гораздо позже: днём в октябре вполне ещё может держаться за двадцать плюсом. И плевать, что ночью температура опускается почти до нуля. Ты упрямо смотришь в стену. Там дурацкий хозяйский ковёр, который давно надо бы вынести куда подальше — разрешение получено, но всё не доходят руки. Жаль, что так же просто нельзя вынести из отношений гулкую пустоту отчаяния и тишины. Недоговорённости похожи на дыры в лоскутном одеяле: среди пестроты цветов иной раз весьма сложно заметить отсутствующие кусочки. Пока не зацепишься, не застрянешь. — Разве я многого прошу? Давай поговорим. Просто скажи мне, чего ты хочешь. На полке в шкафу лежат письма. Нежные, трепетные, откровенные — о притяжении, связи и Доме, которого так не хватает уставшему сердцу. До того, как съехаться, мы часто писали друг другу. В какой-то момент конверты превратились в записки на холодильнике. Буквы тебе всегда давались лучше чем то, что стоит за ними. — Я. Не. Знаю. Голос тих, и дорожки слёз чертят неровные линии по щекам. К этому невозможно привыкнуть. Я слишком хорошо помню, как ты смеёшься. Словно внутри поселяются не бабочки даже — стрекозы. Шустрые, подвижные. Живые. Мне тоже хочется плакать, но я держусь. И всё-таки задаю этот страшный и тяжёлый вопрос: — Ладно, начнём с базы. Хочешь… остаться со мной? Хмуришься. Глупость, да? После всего, что между нами было, я всё ещё остервенело боюсь, что ты исчезнешь. Хотя прекрасно понимаю, насколько мы устали друг от друга. Измучили. К совместной жизни никто из нас оказался не готов. — …хочу, — выходит настолько тихо, что впору подумать: «Пригрезилось». Пригрезилось, что пути однажды пересеклись, столкнулись. Пригрезились поезда, поездки в малознакомый город, поцелуи в съёмной однушке с дурацкой неработающей печкой. Пригрезилось, что связаны, и все слова, сказанные уверенно, в порыве — не более чем сон моей поехавшей кукушки. Взгляд рассеянно утыкается в окно. Раннее утро делает предметы вокруг зыбкими. Кажется, будто коснёшься — и всё исчезнет. — Тогда почему ты от меня морозишься? Секунда. Две. Десять. Ты натягиваешь плед выше, почти прячась. Плечи мелко подрагивают — это заметно, даже если не приглядываться. — Потому что страшно. Очень, очень страшно. По комнате прокатываются задушенные всхлипы. Медленно, точно подбираясь к дикому зверьку, забираюсь на свободную сторону дивана и осторожно притягиваю комок нервов к себе поближе. Внутри крошится стекло от каждого неровного вдоха. Когда очередная волна отходит, позволяю себе уткнуться губами туда, где предположительно должна быть вихрастая макушка. Дрожь постепенно стихает. — Хочешь, я сварю кофе? — Хочу. И, немного подумав, добавляю: — Но потом ты возьмёшь несколько листков, выпишешь туда всё, что тебя тревожит, и засунешь в бутылку. Ну, например, ту, что из-под ежевичного вина у нас осталась. Завтра ты пойдёшь на учёбу, а я буду читать и напишу ответ. — А тебя не смущает, что мы живём в одной квартире? — Да плевать. У нас одно другому мешать не будет. Под пледом негромко смеются вместо ответа. Когда солнце отмечает полдень, а дом наполняется ароматами специй и кофе, невидимый узел, затянутый до крайности, наконец ослабляет свою стальную хватку.