Моя история

Год. Практически год я, Гарри и Рон потратили на то, чтобы отыскать все крестражи. Сколько раз мы оказывались на волосок от смерти? Сколько раз смогли избежать плена? Каждый шаг — маленькая победа. Вымученная, вырванная из скалящихся зубов пугающей морды госпожи Неудачи и её вечного спутника, окружающего туманами сомнений и лёгкой дымкой опасений, Провала. Медленными шагами, сквозь страхи, подозрения, затруднения и неуверенность, мы шли за своей личной Победой. Погони. Риск быть пойманными, захваченными в плен. Воспоминания о том, как нам чудом удалось спастись в одном из лесов во время наших поисков, до сих пор вызывает во мне страх вперемешку с облегчением — неизвестно что бы с нами случилось, если бы Фенрир Сивый и его шайка прибрали нас к своим рукам. …что станет с тобой, если тебя поймают?.. Морозная дрожь быстрыми поцелуями пробегает по моей коже, и я обнимаю себя в попытке согреться. Я создала в своей голове ментальный ящик — большой, оббитый кованым железом, вокруг которого обёрнуто несколько мотков металлических цепей с широкими звеньями. Я прячу туда свои мысли. Я хороню туда свои воспоминания. Так я могу хоть ненадолго справиться с собой. Я едва ли могла выдержать часы долгих прозябаний на холоде, когда наступал мой черёд дежурить. Не из-за низких температур и прошивающего насквозь ветра. Отнюдь. Из-за того, что я видела Его везде, куда бы ни упал мой взгляд. Его глаза преследовали меня, стоило только посмотреть на затянутое низкими облаками небо в осенний час. Его глаза взывали ко мне, когда я замечала талый снег на земле, а зимний ветер трепал тканевые клапаны на нашей палатке. Я думала, весной станет легче, проще, не так больно. Но… Широкая река ранила серебряными бликами на весеннем солнышке днём, а лунный свет добивал меня ночью. Я не произнесла его имя ни разу за этот год. Даже в мыслях. Это что-то связанное с психикой, наверное, потому что я знаю — если прошепчу его имя, то сломаюсь окончательно, разобьюсь, растеряю себя. Я не видела его с той ночи в Визжащей хижине. Во сне же он приходил ко мне с присущим лишь ему упрямым постоянством. Мне оставалось лишь надеяться на то, что я не зову его ночами. Он утомил меня, измучил и вымотал всю душу. Даже не находясь при этом рядом. И по прошествии этого года мне кажется, что я ненавижу его настолько сильно, как и люблю. Нотки нежности, тоски и томных воздыханий в сплетении с горечью, разочарованием и разбитыми надеждами. Вот что я чувствую к нему. Любовь и ненависть в одном флаконе. И я ношу этот парфюм на себе, не в состоянии отмыться… *** Раздирающие крики боли, страха и паники доносятся на каждом этаже, в каждом зале. Они пропитали толстые каменные стены Хогвартса, разлились кровью на мраморном полу и въелись копотью в вековые статуи. Предпоследний крестраж уничтожен — сожжён в адском пламени. Мой разум не может охватить весь ужас, происходящий вокруг, я не могу уследить за всем сразу, и мои глаза цепляют лишь происходящее непосредственно передо мной. Жирный и лоснящийся тролль тупо и бездумно машет огромной битой, снося десяток волшебников одним махом. Акромантул своими мохнатыми лапами всего в паре метров от меня пронзает тело семикурсника из Пуффендуя. Мольбы о помощи. Рёв, вопли, визжание… Война. Она, как птица, по зерну крадёт все твои чувства, оставляя пустой каркас из костей, обтянутых сухой в раздражении кожей. Она съедает тебя, кормясь твоею добродетелью, участием, состраданием. Выпивает твою мягкость, лакомится твоим светом. Ты становишься жёстче, черствея. Суровее в своей загрубелости. Твой мозг медленно отключает эмоции, разрывая их в клочья и выбрасывая за ненадобностью — избавляется, как тонущий корабль от собственного груза. Остаётся лишь самое необходимое для тебя в этот момент — инстинкт выживания и самосохранения. Сосредоточься на себе, иначе ты умрёшь. И сейчас, глядя на то, как огромный, покрытый влажной, спутанной шерстью паук раздирает человеческое тело — я вздыхаю с облегчением — потому что парень хотя бы не мучился. Юный студент Хогвартса был мёртв ещё до того, как восемь пар паучьих глаз обратили на него внимание. Вот вся ширина моего эмоционального диапазона — лишь самое базовое и необходимое. Дементор, парящий в воздухе, как привидение из жутких кинофильмов, присасывается к профессору Флитвику, и я уже направляю палочку на эту тварь, как огромная вспышка белого сияния отбивает его и армию ему подобных, отбрасывая их бестелесные, мрачные сущности далеко за пределы Хогвартса. Аберфорт Дамблдор явился на помощь. Я вижу, как полыхает Хогсмид, словно огромный костёр во мраке, освещая ярким пламенем небосвод, облизывая огненными языками деревянные постройки и жилые дома. Захватывая всё живое в огненный плен и пожирая заживо. И эти крики о помощи, что сливаются в один беспрерывный вой… В этом городке испокон веков жили только сквибы — и сейчас они в ловушке, без шансов выжить и спастись. Мерлин, помоги…. Мне нужно найти Гарри и Рона, и я бегу, что есть мочи, попутно отбивая летящие проклятия и поражая противника, что встречается на моем пути. Пот струится по моей шее, рубашка прилипла к телу и неприятно холодит мою кожу. Ещё несколько этажей и я смогу выбраться на улицу, а там найти кого-то из моих друзей. Пышные кудри так похожи на мои, вот только цвета спелой пшеницы под летним солнцем, разметались покрывалом на грязном полу. Светлые пряди то тут, то там измазаны в кровавый, будто на них вылили ведёрко красной краски. Нелепый бантик, сбившись с предназначенного места, прикрывает открытые глаза. А шея… её не осталось — ошмётки да сплошные сгустки. Лаванда Браун пала в этой битве. Моя однокурсница, милая девушка, безумно влюблённая в Рона хохотушка…. Глаза наполняются слезами, и я позволяю им скатиться по моим щекам. Всего на секунду, всего на мгновение позволяю себе предаться горю, но это решение становится моей ошибкой. Меня сбивает с ног некто большой и тяжелый. Он толкает меня со спины, и я, не удержавшись, падаю на пол. Резкая боль пронзает мои колени и разливается по всей поверхности ног. Ладони, что я рефлекторно выставила для опоры, нещадно жжёт. Ладони жжёт. Где моя палочка? Лихорадочно осматриваю поверхность и замечаю древко в паре метров от себя. Забывая о травмах, бросаюсь к своему оружию, но крепкая хватка на волосах не позволяет сдвинуться. Меня тянут по полу, и хоть я упираюсь пятками в пол, пытаясь приподнять тело — у меня нет такой возможности. Адская боль пронзает мою голову. В инстинктивном жесте обхватываю руки удерживающего, чтобы уменьшить натяжение, и чувствую под пальцами жёсткие волоски. Это руки не принадлежат человеку. И когда он отбрасывает меня к стене, я, даже не посмотрев на него, понимаю, кто напал на меня. Фенрир Сивый. Он скорее зверь в человеческом облике, нежели наоборот — его кожа покрыта грязно-серой шерстью, но как-то неравномерно, будто трансформация из оборотня в человека застопорилась на определённой стадии, так и не завершившись. Мне некуда бежать — позади стена, а впереди огромная, двухметровая туша, скалящаяся в победной ухмылке. Чувствую, как меня затапливает паника, и мозг отключается перед лицом неизбежной опасности. Мне не справиться с ним без моей палочки. Он даже ничего не говорит — я вообще сомневаюсь, что он может производить человеческою речь, так зверски он выглядит. Кошусь на свою палочку и понимаю, что мне конец — она закатилась далеко за пределы моей досягаемости. Фенрир настолько резко делает выпад в мою сторону, что я просто не замечаю молниеносное движение оборотня. Но тем не менее выставляю руки перед собой в попытке оттолкнуть это животное от себя. И в тот миг, когда я уже мысленно приготовилась почувствовать, как его челюсть смыкается на моей шее, разрывая сухожилия и отрывая части тела — неведомая сила отбрасывает Сивого в противоположную от меня сторону. Он приземляется прямо на тело Лаванды, и я вынуждена сдержать рвотный позыв, слишком поздно закрыв глаза, чтобы не видеть последствия падения огромного и тяжёлого оборотня на хрупкое тело мёртвой девушки. Окружающие звуки борьбы, криков и проклятий перекрывает голос, выкрикивающий Непростительное: — Авада Кедавра! Я не открываю глаза. Вокруг меня бойня, а я не могу заставить открыть свои глаза и посмотреть на того, кто спас меня от оборотня. Организм не справляется с переизбытком бушующего адреналина, и меня колотит мелкой дрожью. И когда сквозь тонкую кожу прикрытых век не проникает свет — я вынужденно распахиваю глаза. Судорожный вдох со свистящим хрипом проникает в мои лёгкие, а вот выдохнуть не получается. Осенние облака, талый снег, блики на речной глади, лунный свет в объятьях темноты… Всё вокруг меня застыло. Мир сосредоточился в этом мгновении, а всё, что вокруг, перестало существовать. Я даже не воспринимаю звуки, окружающие меня. Малфой сидит передо мной, внимательно осматривая моё тело на предмет укусов и травм, его грудная клетка в непрерывном рваном движении ходит ходуном, а дыхание ускоренное и поверхностное. — Ты в порядке. Ты в порядке, — он шепчет лихорадочно, едва слышно, и я не знаю, кому из нас двоих предназначены эти слова. Он поднимает взгляд со щемящей волной облегчения на меня. Всё, что я могу в этот момент — смотреть неотрывно в его лицо. Он всё тот же, вот только тонкую кожу вокруг глаз пересекают лучики мелких морщинок, горькие складки легли в уголках его губ, а черты лица утратили юношескую мягкость, заострившись. Что с тобою стало за этот год? Но глаза такие же, как раньше, вот только потускнели и запали… Я так давно не видела его. Я не слышала этот голос, не вдыхала этот запах, не смотрела в эти глаза. Как я справлялась? Слезинка прочерчивает путь от уголка глаза, скользит по щеке и теряется под подбородком. Малфой зубами стаскивает чёрную перчатку со своей левой руки и подносит ладонь к моему лицу. Я чувствую едва уловимый запах обработанной анилиновой кожи, но его тёплые пальцы на моей щеке отключают все органы чувств, кроме одного — осязания. — Ну всё, всё. Не плачь, — указательным пальцем стирает влажную каплю, и от этого контакта моё сердце неистово бьётся в груди, выбивая барабанную дробь. Неосознанно перевожу взгляд за его плечо, чтобы удостовериться — Фенрир мёртв и больше никогда не набросится на меня. Но не успеваю ничего толком разглядеть, потому что рука Драко обхватывает мою голову, зарывая пальцы во влажные кудри. — Не смотри туда. Смотри только на меня, хорошо? Мои глаза опять возвращаются к нему — даже в мыслях нет сопротивляться его голосу. — Грейнджер, тебе известно, где Тео и Блейз? — он собран и серьёзен. — Ппп… — с ужасом понимаю, что не могу произнести слово, и чувствую, как подбородок помимо моей воли дрожит. Шок. Я пребываю в состоянии шока. Малфой убирает свою ладонь, и мои глаза расширяются в немом протесте. Я не хочу терять ощущение его прикосновений. Успокаиваюсь в тот же миг, когда он обхватывает мою правую руку и кивает в ободрительном жесте, призывая попробовать опять. Сглатываю вязкую слюну и пытаюсь снова. — В ппподземельях. Он растягивает губы в одобрении, но вся я сосредоточилась лишь там, где он поглаживает большим пальцем костяшки на моей руке. Он выдыхает и этим привлекает моё внимание. Малфой убеждается, что я смотрю в его глаза и начинает говорить: — Слушай внимательно. Лонгботтом обезглавил Нагайну, — мой рот выпускает тихое восклицание, но на большее я не способна. Драко же не даёт времени на проявление радости и продолжает говорить. — Волдеморт больше не появится на поле битвы и скоро отзовёт своих бойцов. Но он ждёт подмогу, Грейнджер — ему необходимо потянуть время. Мыслительные процессы начинают восстанавливаться, а кислород маленькими порциями проникать в организм. Я медленно прихожу в себя. — Вам не победить в этой битве — слишком мало людей. Ты должна предупредить всех и покинуть замок, слышишь? — я киваю в знак подтверждения и жадно вслушиваюсь в его речь. — Ты? — всё же я не полностью взяла контроль над собой, так как это короткое слово максимум того, что я могу выдать. — Когда наступит затишье — собери всех, кого сможешь, и выведи их с территории Хогвартса через Визжащую хижину, — он игнорирует мой вопрос. — Так как она стоит на заброшенной окраине Хогсмида, а вокруг лес — там никого нет. У вас появится возможность затеряться и аппарировать. — Ты? — упрямо повторяю свой вопрос, транслируя взглядом всё то, что не могу сказать. Он лишь вздыхает на проявление моей твердолобости. — Я останусь здесь, Грейнджер. Нет. Я не согласна. — Пойдём со мной, — мой голос умоляющий, слабый и дрожащий, впрочем, как и я сама. Я не могу оставить его в этом месте, что пропахло смрадом смерти и осквернено тёмной магией. Не способна позволить снова затеряться где-то на неопределённый срок и не знать, жив ли он. Не хочу. Но выражение серых глаз пресекает все мои попытки к протестам. — Ты знаешь, что я не могу этого сделать, — он упрям не меньше, чем я, и это единственное, что объединяет наши характеры. Мне бы хотелось переубедить его, поговорить с ним. Хотя бы просто смотреть на него в этой окружающей тишине, где только его голос я могу воспринимать. Но время против моих нужд и желаний. Время никогда не ждёт, оно лишь позволяет… Сегодня же оно необычайно жестоко. — Я видел Поттера в Большом Зале, там же и Уизлетту — уверен, рыжий где-то бродит поблизости, так что тебе нужно преодолеть лишь один этаж. Третья лестница повреждена и не перемещается — воспользуйся ею. Он отклоняется назад и смотрит за стену, в соседний коридор, а потом возвращается ко мне, и я чувствую, как в мою правую руку вкладывают древко волшебной палочки. Малфой смотрит на меня, не отрываясь, и сжимает мои пальцы, убеждаясь, что я обхватила оружие. — Беги и не смей оглядываться назад, Гермиона. Моё имя из его уст запускает мир в движение, вытаскивая меня из вакуумной тишины. Мой слух воспринимает крики и вопли. Моё обоняние улавливает запах крови. Малфой резко поднимается на ноги и тянет меня вверх за руку. Он ещё раз осматривает коридор и, сжимая в последний раз мою ладонь, бросает на меня короткий взгляд. — Сейчас! И я бегу. Перескакиваю куски цемента и части разбитых статуй. Не позволяю себе остановиться и осмотреть тела погибших — я целенаправленно направляюсь к лестнице, ведущей в холл, а дальше в Большой Зал. Я ни разу не оглянулась… Я так поглощена необходимостью донести информацию защитникам Хогвартса, что пропускаю шипение Волдеморта мимо ушей, не особо вслушиваясь в его слова, предназначенные лишь для того, чтобы усыпить бдительность сопротивляющихся. Всё происходящее далее наполнено мутной дымкой, и происходит как будто не со мной. Череда кадров меняется, и я ношусь как маленький, неуловимый снитч, передавая информацию Аберфорту и профессору Макгонагалл. Вижу Гарри, застывшего посреди Зала, и неотрывно смотрящего на стеклянный флакон в его руке. Направляюсь к нему и спотыкаюсь о лежащее на полу тело. Невольно опускаю глаза и вижу Беллатриссу Лестрейндж. Смерть не исказила черты её лица, как обычно это случается — маска жестокости и звериный оскал так и остались при ней. Мне некогда задумываться о смерти одной из ярых поклонниц Реддла и я подлетаю к Гарри, хватая за рукав рубашки, привлекая внимание к себе. Лихорадочно рыскаю глазами по Большому Залу и замираю, выхватив из толпы множество рыжих макушек, что сосредоточились в одном месте. Чувствую, как Гарри напрягается рядом, и мы, не сговариваясь, несёмся туда, где окружённый своей семьёй застыл в вечном сне Фред Уизли. Вечно улыбающийся, вечно молодой — ушедший в вечность. *** Я впервые за последний месяц нахожусь одна. Сижу на низкой кровати в сумраке своей комнаты на площади Гриммо. В моей руке бутылка дешёвого огневиски, но цена алкоголя для меня не важна, лишь бы градус был на высоте. Подношу горлышко и смачно отхлёбываю жгучее пойло. Я обманула всех, сказав, что подслушала разговор неизвестных мне Пожирателей в масках о плане Волдеморта по захвату школы, пока искала выход из завалов. Тупой идиотизм, я знаю. Но кому есть дело, откуда я узнала информацию, раз удалось спасти десятки жизней? Да, никому не было дела. Только Гарри подозрительно прищурил глаза, молча выслушивая мой сбивчивый рассказ. Мерлин, прошу, переключи его внимание на Джинни. Я лживая трусиха. Я просто запаниковала. Я признаю это. Что бы я сказала? Как бы объяснила? Ну, всё довольно-таки просто, Гермиона: «На меня напал Фенрир, но Драко Малфой спас меня, убив последнего, и рассказал о планах Волдеморта. Почему спас, спрашиваете? — Без понятия — его вообще сложно понять. Ах ну да, возможно, потому, что я спала с ним. Да, спала с Малфоем — я уверена, что это был именно он, Симус — спасибо, что ты такого высокого мнения о моём моральном облике. Мы встречались в Визжащей хижине практически каждую ночь после отбоя на протяжении всего шестого курса — профессор Макгонагалл, мне очень стыдно за нарушения школьных правил, очень. Гарри, я отлично осведомлена о том, что собой представляет слизеринец, — прекрати возмущаться. Невилл, захлопни рот и ничего не говори, прошу тебя. Я не предавала свои убеждения, не скрывала важную информацию, не собираюсь переходить на тёмную сторону — Дин, что ты несёшь? Не реагируй так остро, Рон — мы с Малфоем не вместе, никогда не были и не будем. Джинни, не будешь так любезна, передать мне тарелку с хлебом после того, как перестанешь смотреть на меня этими огромными глазами?». Прелестно. Я пьяна. И несу чушь даже в своих мыслях. Я прокручиваю каждую секунду нашей встречи с Малфоем и воспроизвожу весь разговор. Если можно назвать моё мычание полноценным разговором. Забавно, как быстро я забыла о своей ненависти к этому человеку, стоило лишь ему появиться в поле моего зрения. Моя собственная бесхребетность кусает мою гордость сильнее Жалящего заклинания. Но и на Малфоя я зла не меньше. Он не может бросать мне в лицо унизительные, холодные утверждения, что наше прошлое ничего не значит, а потом внезапно появиться и рыцарем в сияющих доспехах спасти леди от опасности. Не может прикасаться ко мне, успокаивать меня и смотреть в глаза своим пробирающим насквозь взглядом. Через, дракл его побери, год. После того, как оставил меня. Мне хочется плакать, но это всё проклятый алкоголь, я уверена. А ещё я испытываю огромную тягу к тому, чтобы сотворить Патронус и отправить Малфою. Я хочу высказать ему, как ненавижу, презираю… Сказать, что он низкий, подлый и недостойный человек, а глаза достались ему из самой преисподней. А руки такие красивые и пальцы длинные, и эти проклятые губы — тонкие, но в тоже время чувственные, так и просят прильнуть к ним и не отрываться даже для того, чтобы вдохнуть…. Ух, как же я его ненавижу. Стук в дверь прерывает мои мучения и веснушчатое лицо Рона показывается в проёме. — Привет, — он слегка улыбается своей фирменной улыбкой и проходит в комнату. — Надеюсь, я не помешаю? Рон, ты как никогда вовремя. — Нет, конечно, проходи, — я говорю слегка заторможенно, растягивая слова в попытке доказать, что не так пьяна, как могло бы показаться. Рон смотрит на мои руки, сжимающие на треть опустошённую бутылку, но ничего не говорит — просто присаживается рядом со мной и устремляет свой взгляд в никуда. Молча протягиваю ему огневиски, и он обхватывает ёмкость, касаясь моих пальцев. Парень подносит горлышко ко рту и неспешно глотает янтарную жидкость. Тишина между нами умиротворяющая — не требующая заполнения пустыми фразами и бесполезными словами. Нам ни к чему заводить разговоры о том, как себя чувствует каждый из нас — последние дни без слов продемонстрировали всю тяжесть нашего положения. Мы плакали, скорбели, прощались с умершими… Мы не в порядке, и этот факт известен каждому из нас. Мне комфортно с Роном Уизли. Мне с ним спокойно. — Ты всё ещё вспоминаешь о нём? — внезапный вопрос вырывает меня из бездонных вод меланхолии, а сама суть сказанного заставляет испытать реальное чувство страха. Что он знает? Откуда ему известно? Как мне всё объяснить? Я уставилась на Рона широко распахнутыми глазами и, наверное, мой испуг так явен, что парень, смотря на меня, хмыкает себе под нос, качая головой. — Гермиона, мы год прожили бок о бок, я знаю тебя практически всю жизнь. Неужели ты думала, что я не замечу никаких изменений в тебе? Меня немного отпускает, до такой степени, что я могу позволить себе сглотнуть. — Последний год было совсем худо, не так ли? — он говорит спокойно и непринуждённо, не требуя ответов и объяснений. Он просто констатирует факты. Опускаю голову, не в силах выносить его понимающий взгляд. — Рон, — я говорю тихо, едва слышно. — Я пытаюсь забыть, но у меня не очень получается. Мой друг тоже отводит от меня глаза и опять уходит в себя, задумчиво цепляя ногтем указательного пальца краешек этикетки. — Это не так просто, Гермиона — забыть того, к кому стремится твоё сердце. Это не то, что ты в силах контролировать, не то, чему можно дать указание уйти… То, как он говорит, его слова и горечь в голосе вскрывают мои законсервированные эмоции, обнажая их, выпуская на волю. Мне больно. И хоть эта боль не физическая — приносит страданий не меньше. Она приходит и обосновывается в груди — живя там, разрастаясь. Она поражает весь организм, разнося свой яд по всем венам, отравляя разум, медленно сводя с ума. Ты пытаешься забыться, отвлечься, и это помогает. Правда, помогает. На первых порах… А дальше же ты либо излечиваешься, и твои глаза опять обретают способность видеть мир в цвете, либо продолжаешь гореть, корчась в спазмах, заходясь в судорогах, в пылающем огне из поражающей тебя болезни под названием любовь. — Почему это чувство причиняет такую боль, Рон? — Потому что оно настоящее, Гермиона, — обречённость в голосе, сквозящая боль и поражение. Хмурясь, открываю рот, чтобы спросить, но Рон перебивает меня: — А… Он, — я вижу, как тяжело ему даются следующие слова. — Он любит тебя? Замечаю, как загорелые руки с россыпью веснушек сжимаются в кулаки, и он напрягается весь, будто от моего ответа зависит нечто важное, касающееся непосредственно его. — Я не знаю, Рон, любит ли он вообще кого-то, кроме себя. Я не знаю…. Слова горчат и застывают между нами, зависая в воздухе серой дымкой и оседая каплями несбывшихся чаяний и надежд на наши плечи. Я не могу выносить всё это. Не могу. Ухмыляюсь и толкаю Рона в бок, привлекая к себе его внимание. — С каких это пор ты стал таким мудрым в вопросах дел сердечных, а, Рональд Уизли? — я совершенно добродушно подтруниваю над ним, пытаясь разрядить угнетающую обстановку. Но когда он поднимает свои голубые глаза и смотрит на меня прямым открытым взглядом — я давлюсь своей ухмылкой. Боже, нет… Я не вынесу этого. А он смотрит и молчит, рассказывая всё своими глазами, бьёт искренними чувствами, умоляя прозреть и увидеть, наконец, что происходит вокруг меня. Открываю рот, чтобы произнести что-то, но слов элементарно нет. — Рон, я… Что, я, Гермиона? Как принято вести себя в такой ситуации? Сказать спасибо? Я люблю тебя, но лишь как друга? Я тронута твоими чувствами ко мне? Прости, что не испытываю того же? Меня затапливает волна неловкости, стыда и смущения — я чувствую, как лицо пылает так, что, возможно, общая температура тела поднялась намного выше приемлемого уровня. Но Рон не ждёт от меня ничего, он просто растягивает губы в мягкой улыбке и смахивает невидимый волосок с моей щеки. Этот парень не чувствуется как давящая стена, что вот-вот упадёт на тебя, ломая сопротивление. Его присутствие не заставляет мои чувства вставать на дыбы и обостряться до такой степени, что оставляют глубокие порезы на моей душе. Я просто теряюсь — не могу уже отличить истину от надуманного; верные решения, что я принимала раньше, теперь не кажутся таковыми, а всё происходящее сейчас выбивает и без того зыбкую почву под моими ногами. Я запуталась. Я не знаю, что правильно, а что нет. — Тебе не нужно отвечать мне, Гермиона, — как он может быть так спокоен? — Я ничего не жду от тебя. Ты не обязана делать того, чего сама не хочешь — ни для меня, ни для кого бы то ни было. Я просто тупо смотрю на него, не в силах произнести ни звука. — Мне неважно, кто этот парень, мне всё равно, где он, что из себя представляет. Я не хочу знать даже его имени. Потому что это не имеет никакого значения для меня. Абсолютно. Рон берёт меня за руку, и этот жест невольно вызывает воспоминание о том, как точно так же меня держал кое-кто другой. Сжимаю губы и часто моргаю. — Единственное, чего я хочу, так это того, чтобы ты знала — я всегда рядом с тобой. Чтобы ни случилось, какие бы преграды перед тобой ни поставила жизнь, какие бы горести ни лежали на твоих плечах — я не оставлю тебя наедине с ними. Я никогда не обижу тебя и не позволю сделать этого другим. Просто знай это, хорошо? В его открытом взгляде плещется нежность и мягкость, но также я вижу всполохи уверенности и решимости, обещание защиты и заверение в нерушимости произнесённого. Мерлин… Когда он успел стать мужчиной? Рон выпускает мою ладонь и направляется к двери, но обхватив дверную ручку, поворачивается в полуобороте, чтобы произнести последние слова: — Ты ничего мне не должна, Гермиона, но также знай — я буду ждать тебя столько, сколько потребуется — даже если это займёт всю мою жизнь — из всех людей я всегда выберу тебя. И уходит, с тихим щелчком закрывая дверь в мою спальню. Я опустошена сегодняшним вечером, разбита предыдущим годом и изнурена недавней встречей с Ним. В глазах щиплет, и я готова дать волю слезам, но… …Ну всё, всё. Не плачь… Вместо бестолковых рыданий тянусь к бутылке огневиски.