Снова и навсегда

      — Вы с Бакуго расстались?       Изуку поморщился. Ему совсем не хотелось обсуждать это сейчас — в уютной атмосфере любимого ресторана. Негромко играла итальянская музыка, из кухни пахло готовящейся пиццей, было тепло и хорошо. Даже посетителей к вечеру осталось немного: их негромкие разговоры усыпляли усталого после смены Изуку. Хотелось лишь сыто откинуться на подушки и ни о чём не думать, просто молчать, слушая рассказы Тодороки-куна о недавних стычках со злодеями и зависать-зависать-зависать.       — Почему ты спрашиваешь? — Он выпрямился на диване, с сожалением сбрасывая с себя остатки сонливости.       — Вы уже несколько месяцев не разговариваете. Ты не думал, что это конец?       — Не знаю. Честно говоря, я не в настроении…       — Почему, Мидория? У нас никогда не получается обсудить это, — Тодороки перебил его с неожиданным жаром в голосе, и Изуку изумлённо моргнул, глядя на обычно спокойного друга. — Ты всегда отнекиваешься, хотя прекрасно знаешь, что Бакуго не будет за тобой бегать. Послушай…       Левая ладонь Тодороки — горячая, как печка — накрыла его собственную и сжала, удерживая на столе.       — Ты знаешь, как я к тебе отношусь. Не можешь не ощущать силу моих чувств к тебе.       Рот Изуку раскрылся в идеальной букве «о», сердце заколотилось где-то в горле. Конечно, для него не было новостью, что тот относился к нему немного иначе, чем к другу. Они могли звонить друг другу в любое время, просить совета или делиться самым наболевшим, гулять по ночному Токио и пойти в кафе «чисто по-дружески», но каждый раз, когда Изуку смотрел в разномастные глаза, он видел знакомый свет, который когда-то присутствовал во взгляде Каччана. Свет, который изменял лицо, раскрашивал щёки румянцем и заставлял губы изгибаться в робкой улыбке.       Наверное, Изуку совершил ошибку, позволив им сблизиться настолько сильно. Мир без Каччана, его ухмылок, остроумных комментариев, объятий и ошеломительных поцелуев лишился всех красок, и присутствие в нём Тодороки-куна делало его… сносным. Изнывая от тоски, он готов был принять даже это, забываясь вне дома, не вспоминая о прежней жизни.       Вздохнув, Изуку разорвал контакт и спрятал руку под стол.       — Прости.       — Ты не должен извиняться. Просто подумай, пожалуйста. Если бы ты был нужен Бакуго, он уже давно дал бы тебе знать.       — Н-но… — Сердце болезненно сжалось. — …он до сих пор не сказал мне «нет».       — Но и не сказал «да». Каковы шансы, что он влюбится в тебя снова?       Думать об этом было невыносимо. Каждый раз, когда Изуку вспоминал презрительное, брезгливое выражение на лице Каччана, в груди будто проворачивался нож, распарывая внутренности. Он прикрыл глаза, пытаясь успокоиться. Слова, ранящие и резкие, всплывали в памяти, картинки, где Каччан отшатывался, стоило коснуться даже на мгновение, смотрел так, словно они чужие люди и ему нет до него никакого дела. Даже когда подпускал Изуку немного ближе, то сразу же отталкивал, и от этого хотелось кричать, злиться, бежать так далеко, чтобы больше никогда его не видеть.       Но он продолжал смотреть. Продолжал следить взглядом и волноваться, когда тот оказывался в пределах видимости.       — Я не тороплю тебя, — тихий голос Тодороки-куна забирался прямо в душу, — и продолжаю ждать. Может, когда-нибудь ты сможешь забыть его, и тогда мы…       Изуку с силой потёр глаза.       — Нет, п-пожалуйста. Хватит.       Он правда старался держать себя в руках, но боли внутри скопилось слишком много. Неделями он давил в себе эмоции, не давал слабости взять верх, и теперь чувствовал, что не может её контролировать. Он снова потёр лицо, избавляясь от мокрых дорожек, и рвано вдохнул.       Тодороки смотрел на него так пронзительно, словно понимал. Может, и правда понимал, ведь он тоже страдал от неразделённой любви. Только вот ситуация с Каччаном была немного другой: тот заменил собой весь мир, и теперь, когда тот раскололся, Изуку остался ни с чем.       — Извини, Мидория. Я не хотел обидеть тебя.       — Всё в порядке, я просто…       Он расстроенно помотал головой. Больше не в силах находиться здесь, он встал, задержавшись лишь затем, чтобы отсчитать нужное количество йен. На красивом лице Тодороки застыло странное выражение, тот лишь молчал и смотрел, как нервные пальцы Изуку выкладывают плату за ужин.       — Спасибо за вечер, Тодороки-кун.

***

      В квартире было, как всегда, пусто: тёмные комнаты, запах непроветриваемого помещения, абсолютная, застывшая тишина. Изуку зашёл внутрь, машинально щёлкая выключателем, снял обувь, переоделся, посидел какое-то время на кухне, обнимая чашку с зелёным чаем, и так же механически пошёл в спальню с твёрдым намерением поскорее заснуть.       Но сон как назло не спешил приходить. Поворочавшись пару часов, Изуку сдался и вернулся на прежнее место. Часы тикали медленно и надрывно, боль стучала в висках, ноги мёрзли. Встав со стула, он начал ходить туда-сюда по тёмному помещению кухни, пытаясь успокоить движение мыслей. По улице проехала машина — Изуку проследил широкие полосы света на потолке. Шагнув к окну, он выглянул наружу.       На парковке сейчас не было ни одного свободного места, проезжая же часть выглядела странно без снующих туда-сюда машин. Тёплый свет фонарей рисовал круги на асфальте, делая чётким силуэт человека, стоящего под одним из них. Изуку узнал бы из тысячи эти торчащие во все стороны блондинистые волосы.       Каччан стоял в небрежной позе. Его лицо невозможно было рассмотреть, потому что тот смотрел себе под ноги, ковыряя что-то носком ботинка. Но в какой-то момент он вскинулся, словно почувствовал чужой взгляд, и безошибочно нашёл нужное окно. Ещё долго Изуку смотрел на него в ответ, не в силах пошевелиться или сделать хоть что-то, поражённый неожиданным открытием. Как давно тот стоял здесь? И зачем делал это? Каччан прислонился лбом к фонарному столбу, его плечи разочарованно поникли.       Изуку ещё мгновение следил за ним, рассеянно кусая губы, а потом принял решение. Он натянул первые попавшиеся футболку-штаны, влез в шлёпанцы и вышел на лестничную площадку. Его шаги эхом отдавались от стен, когда он быстро спускался по лестнице. На улице оказалось достаточно холодно, тело тут же покрылось гусиной кожей.       Услышав звук распахиваемой двери, Каччан мгновенно повернул голову. Изуку плохо видел выражение его лица, но сразу заметил, как тот напрягся, увидев, кто именно к нему направляется. Когда Изуку подошёл к нему, тот уже смотрел куда-то в сторону, выглядя смущённо и раздражённо одновременно.       — Привет.       — И тебе, — буркнул тот, засунув руки глубоко в карманы. — Что ты тут делаешь?       Из Изуку вырвался нервный смешок.       — Что ты тут делаешь, Каччан? Я совершенно случайно заметил тебя.       — Гуляю.       — Ч-что? — он моргнул. — В такое время? Я н-не… Каччан, ты можешь заболеть. Ты стоишь тут довольно давно, и твоя одежда не подходит для ночных прогулок — даже я уже замерз, хотя вышел минуту назад, — так что вероятность того, что ты подхватишь простуду достаточно велика. Хотя, учитывая то, что ты хорошо натренирован, а значит, имеешь хороший иммунитет, она уменьшается до…       Каччан шагнул вперёд и одним слитным движением прижался к нему, сминая в болезненных объятиях, и Изуку замер с открытым ртом, так и не продолжив фразу. Тот был холодным, словно ледышка, но это не имело значения. Ничего не имело значения, когда Каччан обнимал его так сильно, будто нуждался в прикосновении так же отчаянно, как и он сам. Изуку сжимал его в ответ, уткнувшись носом куда-то рядом с ключицей, и вдыхал родной запах.       — Довольно давно? — хриплый шепот. — Значит, следил за мной?       — Н-не особенно долго…       Отстранившись, Каччан взглянул на него и усмехнулся. Алые глаза обжигали, горячие, словно угольки. Их лица были близко-близко. До смерти захотелось преодолеть оставшиеся сантиметры и поцеловать, хотя бы коснуться кончика носа, лишь бы не чувствовать напряжения в груди. Всё его существо тянулось к Каччану, желало большего, но Изуку сдерживался из последних сил.       — Неужели?       Он чуть не умер от счастья, когда тот первым сократил расстояние между ними и легонько коснулся губ. А потом вдруг прижался ближе, впечатывая в свое тело, и начал целовать так, что у Изуку окончательно снесло крышу. Яростно, жадно, потираясь языком об язык, кусаясь и шепча ругательства. Им больше не было холодно безлунной ночью, наоборот, жар пламенем охватил их, подпитываясь дрожью, сорванным дыханием, тягучей сладостью прикосновений. Каччан вёл себя так, словно был его Каччаном. Будто они вернулись в прошлое и он любил его, это было прекрасно-прекрасно-прекрасно.       Наконец, они смогли оторваться друг от друга.       — Я подумал, — от голоса Каччана, низкого и бархатного, возбуждение молнией прошило тело. — О твоих словах.       Изуку облизал губы, плохо понимая, о чём тот вообще говорит. Они снова смотрели друг на друга, красные и тяжело дышащие.       — Но так и не нашёл сил заговорить. Приходил сюда каждый день, как полный придурок. Надеялся непонятно на что. Впрочем, ты всё-таки заметил меня.       — Я…       — Заткнись, — беззлобно перебил его тот. Он выглядел потерянным и больным, словно ходячая открытая рана. Впервые со дня потери памяти Каччан решил довериться ему, выложив всё без остатка. — Я должен сказать тебе, Деку, я… не могу так больше. Внутри меня чёртова дыра, и я не знаю, чего хочу или кто я вообще такой. Всё словно в тумане, ничего не имеет смысла, но есть одна единственная константа, которая не изменилась. Эта константа…       Объятие стало жёстче; пальцы, сжимающие плечи, дрогнули.       — Это ты, Деку. Ты, кого я так хотел ненавидеть, а вместо этого чувствую противоположное.       Дыхание перехватило. Неужели он и правда?.. Каччан смотрел на него пронзительно, с ломким искренним чувством, не давая и шанса на сомнение. Широкая счастливая улыбка появилась на губах Изуку. Он смотрел в любимое лицо и не мог насмотреться, не мог поверить, что тот дает им второй шанс. Если и правда, и правда…       Он робко взял Каччана за руку.       — Пойдём домой?       Тот в ответ переплёл их пальцы и первым шагнул к подъезду, увлекая Изуку за собой. Кажется, всё снова было хорошо.