Буревестник

Валерий Николаевич Лагунов сидел за широким письменным столом, совершая свой ежедневный пятичасовой ритуал — пил черный чай ассам с конфетами «Родные просторы». Он не изменял вкусу своего советского детства. «Родные просторы» и шоколад «Кофе с молоком» фабрики «Россия» всегда были в его рабочем кабинете. За этим следила секретарша Леночка. И именно ее крики вырвали Лагунова из того приятного медитативного состояния, в которое он всегда погружался во время своего файф-о-клока. Из приемной раздавался какой-то неясный шум, словно кого-то волокли по полу. Лагунов встал, распахнул дверь и увидел, что охрана скручивает мужика в спортивном костюме. — Руки уберите, гады! — орал мужик, ловко вырываясь из цепких клешней Глеба и Вадика — почти одинаковых с лица молодцов из личной охраны владельца строительного холдинга «Буревестник», то есть самого Лагунова. Тот меланхолично обозрел этот не совсем спортивный поединок и спросил: — Очередной активист? — А вот и главный кровопийца явился! — выкрикнул мужик, устремил на него яростный взгляд, и Лагунов мгновенно его узнал. — Упырь! Все под себя загрести хочешь! — орал Лева Хлопов, пока охранники тащили его по приемной к широким распашным дверям. — Извините, Валерий Николаевич! Не доглядели, — прогудел Вадик с виноватым выражением лица. Он неуловимо напоминал олимпийского мишку, было в нем что-то милое и нелепое одновременно. Лагунов держал его при себе в основном из этих сентиментальных соображений — тот был ленив и туповат для личной охраны. Лагунов какое-то время наблюдал за происходящим, а потом спокойно сказал: — Отпустите его. Пусть зайдет. Все в приемной на секунду застыли от неожиданности. Хлопов удивился меньше всех, поскольку не был в курсе нрава владельца «Буревестника», который любых недовольных его действиями людей отправлял к своим юристам или прямиком в суд, а всяких активистов, выступающих против сноса старых домов в центре города, даже не удостаивал аудиенции. Лагунов вообще очень бережно относился к своему времени и никогда не тратил его на бессмысленные разговоры. Глеб и Вадик выпустили Хлопова из своих медвежьих объятий, тот распрямился и уставился Лагунову в глаза. — Не смейте трогать нашу базу! Уберите «КАМАЗы» с территории! — решительно сказал он. — Не представляю, о чем вы, — честно ответил Лагунов. — Но с удовольствием выясню, если вы готовы разговаривать спокойно. Он указал на дверь своего кабинета и бросил взгляд на секретаршу. Той не надо было ничего объяснять, она, в отличие от парней из охраны, была из понятливых. В пару минут в кабинет был подан свежий чай в изящном сервизе с кобальтовой сеткой — Лагунов ценил советскую классику. Оказавшись в логове врага, Хлопов оробел, потерял боевой пыл и растерянно рассматривал обстановку. Она была простой, но той простотой, которая доступна только очень богатым людям. Лагунов не любил показного богатства. Он указал на удобное кресло у панорамного окна, а сам сел в такое же с противоположной стороны журнального столика. За окном его офиса открывался шикарный вид на Волгу — единственный вид роскоши, который Лагунов не стеснялся демонстрировать своим посетителям. — Итак, Лева, какие «КАМАЗы» не дают тебе спать по ночам? — с улыбкой спросил Лагунов, беря в руки чашку с ароматным чаем. — Уже по базам меня пробил! — взвился Хлопов и встал с кресла, куда только что опустился. — Запугать меня хотите! Думаете, раз я никто, то побоюсь против вас идти?! Лагунов не ответил на этот выпад, наблюдая за тем, как Хлопов себя подзаводит. Он чувствовал, что тот, пока не выплеснет все, не сможет разговаривать нормально. За годы в бизнесе он изучил людей и мог смело предугадать, куда их поведет в следующий момент. Хлопов был из породы идейных борцов, которые лишь выкрикивают громкие лозунги, но к реальной борьбе в судах и прочих инстанциях не приспособлены. Такого нельзя подкупить, но легко измотать и вывести из игры на длинной дистанции. Лагунов всегда предпочитал объяснять свое умение управлять людьми опытом и природной харизмой, хотя прекрасно понимал, что сам себя обманывает. Потому что в такие моменты со дна подсознания поднималось гораздо более простое и весомое объяснение его успехов. Но об этом он научился не думать. Спокойно наблюдая, как Хлопов ходит по его кабинету взад-вперед, кидая ему в лицо всякие гадости, Лагунов читал его жизнь, как раскрытую книгу. Еще одно умение, происхождение которого он старался не замечать. Хлопов в свои сорок с копейками выглядел неплохо, насколько это возможно для того, кто живет на одну зарплату. Чуб его густых темных волос посеребрила седина, в уголках глаз залегли морщины. Высокий, по-спортсменски подтянутый, не курит, не пьет. Но так было не всегда. Лагунов легко вычислил в нем алкаша в завязке. То, как Лева двигался, жестикулировал — все говорило об этом. Разведен, детей нет. Женат на своей работе. — … ведь для мальчишек это — единственный шанс пробиться к нормальной жизни! — продолжал вещать Хлопов. — Что они видят на своей Безымянке? Пьянство, наркотики, криминал! У меня же половина состава — считай, беспризорники! — А причем здесь я? — поинтересовался Лагунов, поправляя очки. — Так вы же нашу базу отбираете! — выкрикнул Хлопов и с возмущением развел руки в стороны. — Какую базу? Где? — уточнил Лагунов. — Вот только не надо делать вид, что вы ничего не знаете! Ваши «КАМАЗы» приехали, свалили нам щебень на выезде из лагеря, а теперь заборы с вашим логотипом устанавливают! — Лева, ты всерьез считаешь, что я знаю обо всех своих стройках? — устало спросил Лагунов. — У меня пятьдесят объектов по всему Поволжью. И пустующей земли гектаров пятьсот. О какой базе идет речь? — Так за Волгой! Бывший пионерлагерь «Буревестник»! Услышав ответ, Лагунов изменился в лице и встал с места. Он прошел к своему рабочему столу, поднял трубку связи с секретарем и приказал: — Соедини меня с Петиным. Полминуты стояла полная тишина. Хлопов не решался ее прервать, потому что Лагунову нужна была пауза, чтобы мысленно оценить ситуацию. У него всегда получалось одним своим видом ввести людей в ступор, чтобы выиграть время. — Володя, а что за история с «Буревестником»? — задал вопрос Лагунов в трубку. — Не с нашим… вернее, с нашим уже, очевидно. Лагерь за Волгой. Отчуждено у Авиационного завода? Давно? А, так там мы строим эко-парк? Хорошо, передай мне все по этому объекту через Леночку. Сейчас. Спасибо. Лагунов перевел взгляд на Хлопова, тот вышел из ступора и заморгал. — А какое отношение к этому лагерю имеешь ты, Лева? — спросил Лагунов. — Территория уже лет пять в нашей собственности. — Быть такого не может! У меня договор аренды есть! — возмутился Хлопов. — Я своими руками там все в порядок приводил! Деньги с родителей и добрых людей собирал, корпуса ремонтировал. У нас там летняя база нашего футбольного клуба. — А ты там тренер? — поинтересовался Лагунов. — И тренер, и директор и завхоз, — Хлопов обреченно покачал головой. — Зимой мы в школе сто двадцатой тренируемся, а потом на все лето я ребят в лагерь вывожу. У нас там все по закону. Даже санэпидстанция была. — Так ты землю арендуешь? — Ну да! Договор у меня есть! Он у меня с собой был, пока ваши бандиты меня не скрутили. — Понятно, — задумчиво сказал Лагунов и отвернулся к окну. Ему не надо было смотреть в этот договор, чтобы понять, что Хлопова кто-то развел как лоха. Холдинг «Буревестник» никогда не сдавал в аренду объекты, предназначенные к сносу, не связывался с социальной сферой и образованием. Это была принципиальная позиция Лагунова — не влезать ни в какие социально-значимые проекты. Только коммерческая недвижимость, жилищные комплексы и ИЖС. В дверь постучали, вошла Леночка, неся пухлую папку с документами. — И мои бумаги принесите! — осмелился попросить Хлопов, глядя на секретаршу. Та бросила взгляд на босса, кивнула и вскоре принесла пластиковый файл с плохо пропечатанным мятым договором и квитками за электроэнергию. — Это ООО нам не принадлежит, тебя обманули, Лева, — мягко произнес Лагунов, бегло просмотрев бумаги. — Признавайся, ты же наличкой им деньги отдавал? — Ну да… — Хлопов смутился и почесал заросший щетиной подбородок. — Так и мне было удобно, и им. — Мир полон идиотов, — сокрушенно хмыкнул Лагунов и вернулся в свое кресло у окна. Он знал, что сейчас последует буря, и решил переждать ее, глядя на панораму любимых волжских просторов. — Значит, я идиот?! У меня все по закону! Я налоги плачу! Я детей ращу для «Крыльев Советов»! У меня уже десять пацанов в юниорской лиге! А двое в основном составе! И ты тут сидишь, весь такой важный, разговариваешь со мной, будто я грязь под ногами! А сам-то ты что сделал для страны? Для людей?! Ты упырь и подонок! Только и гребешь под себя бабло, как все торгаши! — орал Хлопов, размахивая руками. — Еще раз назовешь меня упырем или кровопийцей, и я заставлю тебя выйти в это окно, — холодно процедил Лагунов. Все остальные эпитеты его совершенно не задели. — Я не виноват в том, что тебя обманули. По факту, я тоже пострадавшая сторона — на моей территории работал детский лагерь, о котором я ничего не знал. Я потерял деньги, но, что гораздо хуже… — Лагунов замолчал и продолжил мысль про себя: «Репутационные риски. Инвесторам не понравится, что я выгнал детей из лагеря». — Ты хоть раз пробовал думать не только о себе?! — взвился Хлопов. — Я однажды попробовал… и мне не понравилось, — с тяжелой паузой ответил Лагунов. Он смотрел в раздосадованное лицо Левы и думал, что тот жив только благодаря ему. Его мальчишескому максимализму и готовности пожертвовать собой. Не прими Лагунов того рокового решения, Хлопов бы уже тридцать лет лежал под могильной плитой и смотрел с памятника серьезным взглядом капитана детской футбольной команды. Стоила ли его тяжело прожитая, полная неудач и падений жизнь этой жертвы? — Послушайте, этот лагерь, эта команда, эти дети — все, что у меня есть… — хрипло произнес Хлопов и отвернулся к окну. Там по Волге в вечерней дымке плыл речной трамвайчик, очень похожий на тот, что в июле 80-го отвез их обоих в лагерь «Буревесник», а спустя три недели привез обратно совсем другими людьми. — Я приеду на вашу базу, — каким-то не своим голосом сказал Лагунов. Словно кто-то заставил его произнести эти слова. — Приезжайте! — горячо поддержал Хлопов и сделал шаг в его сторону. — Я вам там все покажу: и поле футбольное, и корпуса. А еще мы там кур и уток держим. Ребятам городским полезно с живностью возиться. Они же не видят сейчас ничего, кроме своих компьютеров. А жизнь мимо проходит. Лагунов посмотрел ему в глаза, и вопрос, как связаны куры с проходящей мимо жизнью, застрял у него в горле. Взгляд Хлопова, полный надежды на чудо и оттого немного детский, пронзил до того места, где у нормальных людей бьется сердце. Лагунов нервно сглотнул и напомнил себе, что накануне полнолуния всегда становится чувствительным. — Прямо завтра приезжайте! — предложил Хлопов с робкой улыбкой. — Завтра нет, — деревянным голосом сказал Лагунов и отвернулся. — В субботу приеду. — В субботу у меня уже все ребята из лагеря разъедутся, — разочарованно сказал Хлопов. «Тем лучше для ребят», — мрачно подумал Лагунов, и с улыбкой повернулся к нему. — Приеду в субботу, посмотрим, что у вас там за база. Строителям я пока дам отбой. По его лицу Хлопов понял, что аудиенция окончена, кивнул, схватил папку с липовым договором аренды со стола и вышел за дверь. После его ухода Лагунов просидел в тишине больше часа, глядя на вечернюю панораму за окном. В кабинет робко постучали, и вошла Леночка. — Можешь быть свободна, — ответил он на ее незаданный вопрос. — Мне больше ничего не надо. Пусть Глеб подгонит машину. Спустя полчаса Лагунов уже был в своей городской квартире, где у него тоже был отличный вид из окна на старый центр города и набережную. Он любил Самару и никогда не хотел отсюда уехать. Во всех прочих местах Лагунов чувствовал себя не в своей тарелке и потому даже на курортах не проводил больше недели. Было понятно, что его место здесь — в городе, во времена его детства называвшемся Куйбышевом. Памятник этому революционеру до сих пор стоял на главной площади. За ним серой глыбой высился оперный театр сталинской постройки. Лагунов избегал в нем бывать, не потому, что не любил классическую музыку, просто его мутило там, где некогда был кафедральный собор: земля еще хранила память о нем. Лагунов вышел на широкую лоджию, где у него стояло удобное кресло и журнальный стол. Был прохладный вечер жаркого дня, какие бывают в конце августа. Верхушки тополей уже тронула желтизна, в воздухе пахло приближающейся осенью. Лагунов долго сидел в кресле, глядя в одну точку — на золотящийся в лучах заходящего солнца купол колокольни Иверского монастыря. Смотреть на культовые постройки издали было даже приятно. Примерно как смотреть на львов и прочих хищников в современном зоопарке, где все выглядит как естественная природная среда, но при этом ты знаешь, что в безопасности. Старинная обитель монахинь соседствовала с Жигулевским пивоваренным заводом и еще до революции построенной ГРЭС. В этом триединстве Лагунову виделась некая аллегория всего города — энергия, гульба и одиночество. Последнее относилось в большей степени к самому Лагунову, который за свои сорок три года ни разу всерьез не попытался обзавестись хоть каким-то подобием семьи. И даже с родителями, пока они были живы, поддерживал лишь формальное общение. Он оставил попытки сблизиться с девушками уже к двадцати годам, поняв, что рано или поздно убьет всех, кого полюбит. Оставаясь наедине с очередной светлоглазой блондинкой (а другие ему никогда не нравились), Лагунов постоянно ловил себя на наблюдении за тем, как бьется жилка у них на шее, как от его прикосновения кровь в их венах бежит быстрее. Проклятие не лишило Лагунова возможности заниматься сексом. Но каждый раз после оргазма он был в миллиметре от того, чтобы впиться в плоть своей подруги и высосать ее досуха. И чем больше ему нравилась девушка, чем дольше они встречались, тем сильнее было это желание. Едва не прикончив в 19 лет чудесное создание по имени Анжелика, Лагунов сбежал из студенческой общаги в ночь и зарекся искать с кем-то близости, пока не найдет средство от своего проклятия. К несчастью, Анжелика уже стала пиявцем и явилась к нему в ближайшее полнолуние, чтобы отдать отнятую у других кровь. Лагунов отказался, но не смог ее спасти, на следующий день она попала под машину прямо у здания института, в нем же спустя пару дней лежала изжелта-бледная в бордовом гробу с черными рюшками. Прощание с первой красавицей факультета прошло под вой родни и печальные всхлипы сокурсников. Лагунов стоял в самом дальнем углу, подальше от толпы, и тоже прощался, не только с Анжеликой, но и с иллюзией, что он сможет жить жизнью нормального человека. В тот же год он устроился ночным лаборантом на станцию переливания крови. Поступив на лечебное дело в медицинский, он пытался найти способ исцелить себя от вампиризма, но понял, что медицина вообще не в курсе его проблемы. Для науки вампиры не существовали. А Лагунов, к сожалению, существовал, и это существование давалось ему с каждым годом все тяжелее. К тому времени его жажда крови была такой, что он с трудом держал себя в руках днем. А ночью привязывался к кровати отцовским кожаным ремнем, из страха, что встанет во сне и укусит кого-нибудь из родителей. Он стал замкнутым и нелюдимым, мать смотрела на него с беспокойством и советовалась по телефону со знакомым психиатром. Лагунов понял, что либо вскоре отъедет в психушку, либо все-таки сдастся и начнет пить кровь. На станции ночью было довольно легко умыкнуть пару пакетов с кровью — всегда можно было свалить на то, что она свернулась. К тому же, в конце 80-х уже мало кто следил за порядком в медицине. Лагунов пробовал пить донорскую кровь, но это лишь разжигало в нем большую жажду. Хотелось пить не эту мертвую жижу из холодильника, а настоящую, живую, прямо из раны. И тогда он попробовал вливать ее в себя через катетер. Стало легче, примерно как при приеме аспирина во время ОРВИ. Лагунов не исцелился, но снял остроту симптомов и смог жить дальше, не причиняя никому явного вреда. За год работы на станции он много экспериментировал, вливал себе разные группы крови и в разном объеме, исследовал свою собственную кровь на местном оборудовании и нашел схему, которой пользовался по сей день. К концу четвертого курса Лагунов понял, что в медицине ему больше делать нечего. Наступали новые времена, дули ветры перемен, и по всему выходило, что надо идти в коммерцию. Он перевелся на заочку в плановый, сумев убедить приемную комиссию взять его сразу на второй курс. Выйдя из вампирской ломки, как он про себя называл свою жажду крови, Лагунов обрел способность ясно мыслить и принимать взвешенные решения. Он быстро сообразил, что, устроив на станцию своего бывшего однокурсника Федю, сможет иметь доступ к крови и при этом заниматься чем-то более интересным и перспективным. Лагунов открыл агентство недвижимости, а спустя пять лет у него уже был строительный холдинг, который он в приступе меланхолии назвал «Буревестником». Встреча с Левой всколыхнула старые, утрамбованные на дно памяти воспоминания. Лагунов почему-то никогда не искал встреч с теми, кто в тот роковой август 80-го был с ним в лагере. Даже с Анастасийкой, ради которой он и принял на себя это проклятие. Первая любовь, которая ярко вспыхнула в нем, так же быстро завяла. Испив крови стратилата, он изменился навсегда. Он это понял очень четко еще тогда, на речном трамвайчике, возвращаясь в Куйбышев после смены. Лагунов смотрел на окружающих его пионеров и вожатых другими глазами, все они казались ему чужими и недостойными его жертвы. Даже Лева, который протянул ему руку в знак дружбы. А Лагунов ее не пожал. Просто не захотел оставлять в своей жизни никого из тех, ради кого он навсегда перечеркнул себя прежнего. И вот сегодня Лева возник из небытия вместе с тем самым лагерем. А Лагунова что-то дернуло внутри пообещать ему приехать туда. И, хоть он не считал зазорным не выполнять свои обещания в угоду деловым интересам, вместе с закатом солнца, который он встретил на своей лоджии, к нему пришло осознание, что ему впервые за очень многие годы чего-то хочется по-настоящему. Лагунов хотел вернуться в «Буревестник». И он пока не знал, почему.