Буревестник

Над Волгой стелилась вечерняя дымка, как часто бывает после жаркого дня. Лагунов сидел в каюте своей яхты и просматривал бумаги бывшего пионерлагеря. Раньше такой лагерь был у каждого уважающего себя предприятия. Трудящиеся брали путевки для своих детей через профсоюз почти бесплатно. Во времена, когда заводы стали закрываться или перешли в частные руки, до лагерей никому не было дела. Они стояли брошенные, кто-то ушлый, вроде самого Лагунова, прибирал их к рукам. Но в таких отдаленных от цивилизации местах, как «Буревестник», построить что-то прибыльное было почти не реально. До недавнего времени. Сейчас, с модой на коттеджные поселки, удаленные от городских пробок, шума и смога, участок земли на берегу Волги был отличным вариантов для элитного жилищного проекта. Лагунов прикупил эту землю несколько лет назад вместе с другими непрофильными активами Авиационного завода, и потому не заметил, что приобрел в собственность место, превратившее его в вампира. В молодости он не раз представлял, как ровняет с землей «Буревестник» вместе с дачей почетного пенсионера Иеронова, как вырубает там весь лес, продает китайцам и оставляет на этом месте пустыню. Такую же, какая была тогда в его душе. Но потом, когда бизнес стал активно расти и наращивать обороты, ему стало не до этих детских фантазий. Лагунов вышел из задумчивости, ощутив толчок — яхта причалила к пирсу, капитан судна наматывал канат на кнехт. Лагунов поднялся, придерживаясь за поручень, вступил на берег. Первое, что он увидел, были покосившиеся ворота, покрашенные свежей зеленой краской, а над ними название — «Буреве.ник». На месте букв «с» и «т» зияла дыра. Гипсовые пионеры, так запомнившиеся Лагунову в детстве, отсутствовали. Вместо них на бетонных постаментах стояли старые алюминиевые тазы с высаженной там розовой петунией. Лагунов различил на них полустертые красные буквы, написанные от руки — «пищеблок». Рядом была свалена гора щебня, стопкой лежали секции фирменного строительного забора, которым всегда огораживал свои объекты холдинг «Буревестник». — А я уж и не ждал вас сегодня! — послышался голос Хлопова из-за ворот, те скрипнули, и появился он сам в старомодном классическом костюме. Лагунов был готов поспорить на миллион, что Лева в нем когда-то женился. Было видно, что вырядился он так, чтобы выглядеть солидно в глазах гостей. На середине дорожки от причала к лагерю они встретились, Лагунов пожал протянутую руку, ощутив дрожь и волнение Хлопова. Тот что-то говорил о том, как тут все теперь устроено, откуда лагерь берет электричество, как он сам чинил водопровод и совершал прочие геройские поступки для приведения заброшенного лагеря в жилое состояние. Лагунов слушал его вполуха, оглядываясь по сторонам и пытаясь сопоставить увиденную картину с той, что осталась в его памяти. «Буревестник» выглядел как иллюстрация к какому-нибудь постапокалиптическому роману, где на обломках былой цивилизации выживает горстка одичавших людей. Асфальтовые дорожки местами превратились в едва различимые тропы, и, очевидно, не коси тут Хлопов траву, их вообще нельзя было бы обнаружить. Стадион и спортплощадка с турниками выглядели самыми ухоженными участками. Один одноэтажный корпус — тот, где некогда жил его 4-й отряд, был покрашен желтой краской, на окнах висели белые тюлевые занавески. Остальные корпуса выглядели нежилыми, окна были заколочены досками, крыша местами провалилась. Здание пищеблока располагалось в центре лагеря и смотрелось неплохо, у входа на клумбах цвела та же петуния, вместо старой деревянной двери стояла пластиковая. В окнах горел свет. — Тут Ахмет у меня командует. На все лето сюда приезжает и готовит. Он для вас шашлык замариновал! — отчитался Хлопов. На крыльцо пищеблока вышел маленький азиат средних лет, неся в одной руке белое пластиковое ведро. Второй он прижимал к груди пакет с углем. Пальцев у него на этой руке не было. Ахмет заискивающе улыбнулся и едва ли ни поклонился при виде Лагунова и охранников, следовавших за ним на некотором расстоянии. — Давайте я вам пока наш стадион покажу! — предложил Хлопов. — У нас тут тренировки каждый день, а раз в неделю матч! — А дача Иеронова еще стоит? — поинтересовался Лагунов, вспомнив, что теперь она тоже в его собственности. — Нет, она еще в 80-м по осени сгорела, — ответил Хлопов. Его лицо омрачилось. — А дед сам еще раньше пропал. Утонул, говорят. Жалко. «А мне не жалко», — про себя возразил Лагунов. Он решил в одиночестве пройтись по лагерю своего детства, пытался воскресить свои тогдашние чувства и не мог. Даже образ Анастасийки не вызывал никаких эмоций. В памяти она сливалась с другими пионерами и вожатыми, выделяясь лишь тем, что ее лицо он помнил в деталях. Как, впрочем, и лицо Левы. Ведь тот был единственным пацаном из отряда, который относился к нему хорошо. Даже после того, как стал пиявцем. Лагунов прошелся по лагерю вдоль и поперек и осознал, какой он, в сущности, небольшой. Тогда он казался огромным, а сейчас «Буревестник» занимал лишь треть от участка, предназначенного для элитного поселка «Эко-парк», который должен был почти срастись с ближайшим селом, откуда его рабочие уже протягивали сюда основные коммуникации. Косые лучи заходящего солнца золотили верхушки сосен, оседали на поверхности свежевыкрашенных белых скамеек вокруг круглой поляны, предназначенной для пионерского костра, окрашивали всё в цвета осени — жёлтый и красный. В костровой яме были шалашом сложены хворост и старые доски из обшивки заколоченных корпусов. У одной из длинных скамеек стояло несколько раскладных столов для пикника. Вокруг них суетился Ахмет, ловко насаживая мясо на шампуры. Тут же стоял переносной мангал. Несмотря на свое увечье, Ахмет делал всё быстро и аккуратно. Спустя каких-то полчаса после их приезда на столах, накрытых одноразовой красной скатертью, были разложены нарезанные овощи, белый хлеб и дымящийся шашлык. Запах от него шел такой, что у Лагунова мгновенно проснулся аппетит, хотя он в целом был равнодушен к еде и ужинать тут не собирался. Он вообще планировал отделаться часовой экскурсией и отплыть до заката солнца, чтобы взять себе время на размышления и принять какое-то решение. Лагунов осознал, что Хлопов со своей почти детской непосредственностью как-то странно воздействует на него. Будь это какой-то другой лагерь и другой сумасшедший энтузиаст, Лагунов бы даже разбираться не стал. Он бы просто поручил это дело своим юристам и пиарщикам. И уже спустя пару недель этот несчастный сидел бы в СИЗО, если не за педофилию и насилие над детьми, то за какое-нибудь хозяйственное преступление. В нашей стране на каждого найдется статья в Уголовном кодексе. В местной прессе и на интернет-порталах были бы опубликованы разоблачительные материалы о множественных нарушениях в этом лагере с интервью родителей жертв, комментариями психологов и прочих «специалистов», которые за пять тысяч рублей готовы подписаться под чем угодно. И Лагунов, построивший на месте этого вертепа современный жилищный комплекс с детской площадкой, выглядел бы едва ли не героем. Для таких грязных дел у него был Саша Максимов — манерный гей с журналистским образованием и полным отсутствием совести. В подпитии он бахвалился, что за хороший гонорар и Папу Римского сможет выставить инфернальным свиноёбом. Лагунов его презирал, но держал при себе для таких случаев. И тот ему не раз пригождался. Если ты ведёшь бизнес в такой сложной и коррумпированной сфере как строительство и недвижимость, таких полезных подонков надо держать под рукой. Неожиданно для себя самого Лагунов сел за стол и принял из рук Хлопова тарелку с надписью «Общепит». Шашлык выглядел и пах превосходно, погода стояла прекрасная, хотелось посидеть в тишине, подышать воздухом, напитанным запахом сосновой смолы и влажным дыханием Волги. То ли воспоминания о советском детстве на него повлияли, то ли ему просто не хотелось оставаться наедине с Хлоповым, а, может, само место навевало коммунистические настроения, только что-то заставило его позвать за стол охрану и капитана яхты. «Да возляжет лев с ягненком», — пронеслось у него в голове, и он хмыкнул. — Ахмет отлично жарит шашлык! Вы такого никогда не пробовали! — сказал Хлопов, приняв его смешок за снобизм зажравшегося дельца. Впрочем, это не было так уж далеко от истины. Лагунов был привередлив и никогда прежде не садился за стол с обслугой, всегда держал дистанцию, не допускал панибратства. Он прекрасно знал, как люди, родившиеся в СССР, легко выходят из берегов при малейшем послаблении. Но сегодня Лагуновым овладело лирическое настроение, он подумал, что, в сущности, уже очень давно не отдыхал и не делал того, что по-настоящему доставляло ему удовольствие. «Простые радости жизни мало доступны таким, как я», — пронеслось у него в голове. И дело было даже не в вампиризме. Просто при том уровне власти и богатства, которым обладал Лагунов, очень трудно находить время и силы для радости. Пикники с друзьями и партнерами всегда превращались в совещания и переговоры под коньячок, где нельзя лишнего слова сказать. Та же проблема подстерегала и в личных отношениях. Лагунов дистанцировался от людей, поняв, что не может себе позволить даже простой дружбы. Вместо личной жизни у него были Лола и Саша — проститутки, живущие вместе в одном из элитных жилищных комплексов, которые построил холдинг «Буревестник». Саша был трансом — бабой с хуем, его силиконовые груди были даже больше, чем у Лолы. Они были похожи, почти как близнецы — с накачанными губами, наращёнными волосами, хищным макияжем и блядским маникюром. Лагунов заказывал их обоих, но чаще смотрел, чем участвовал. Ему нравилось наблюдать порно в живом формате. Кусать их не хотелось хотя бы потому, что они совсем не были похожи на живых людей. Шашлык и вправду оказался вкусным. Алкоголя Хлопов, ожидаемо, не подал. Вместо него был самодельный овсяный квас. Пах он странно, но на вкус был совсем неплох. Лагунова после еды разморило, он надолго замолчал, устроившись на скамейке с ногами. Хлопов притащил для удобства старые перьевые подушки в наволочках с печатью «П/л Буревестник». Лагунов при виде такого едва слезу не пустил. Лева словно был единым целым с этим старым советским лагерем, словно ждал тут его все эти тридцать с лишним лет. Ждал, пока Лагунов постареет, размякнет, утратит бдительность и вновь впустит в себя эту старую историю. Он мотнул головой, словно отгоняя налетевшую на него дремоту, поднялся на ноги и осмотрелся. Охранники тут же подскочили, хотя было видно, что еще бы с удовольствием посидели под соснами. Капитан говорил с Ахметом о способе маринования шашлыка. Хлопов тут же подлетел к Лагунову. — Вы же не уедете сейчас? — А ты еще что-то хочешь мне показать? — поинтересовался Лагунов. — Мы же еще костер не разожгли! А как стемнеет, я тут подсветку олимпийскую включу! Я в этом лагере в 80-м был. Как раз в год Олимпиады! А скоро в Сочи будет Олимпиада! Дожили вот и до второй олимпиады в стране! — тараторил Хлопов, заглядывая ему в глаза. — А кто-то вот и не дожил, — мрачно сказал Лагунов, но почему-то остался. Солнечный свет быстро гас, Ахмет плеснул горючую жидкость в костровую яму и поджег дрова. Огонь взлетел к небу, и в голове у Лагунова пронеслась старая песня: Взвейтесь с кострами, синие ночи! Мы пионеры — дети рабочих. Близится эра светлых годов. Клич пионера: «Всегда будь готов!» Лагунов не был сыном рабочих. Папа его работал инженером-авиаконструктором, мать — преподавателем английского в вузе. Обоих уже не было в живых, они не дожили до эры светлых годов. Как, впрочем, и брат Денис, который погиб только потому, что однажды приехал в этот лагерь и чем-то приглянулся стратилату. Лагунов потер виски. Слишком много воспоминаний, слишком много старой, уже давно затихшей боли. «Надо уезжать отсюда, пока не поздно», — подумал он, и в этот раз даже не поднялся с места. Так и сидел молча, глядя в костер, отключившись от тихой беседы, которую вели между собой Хлопов и прочие мужчины за столом под шум ветра в высоких соснах. Проснулся Лагунов уже глубокой ночью. Костер прогорел, над головой Млечный путь рассыпал мириады звезд. Пошевелившись, он понял, что укрыт шерстяным одеялом. — Мы не стали вас будить, — с улыбкой сказал Хлопов. Он сидел рядом на скамейке. На столе стояла старая керосиновая лампа. Лагунов и не думал, что такие еще остались. — Сколько времени? — спросил Лагунов, по привычке шаря рукой в поисках очков. Хлопов бережно протянул их ему. — Два часа ночи. Я ребят спать уложил в корпусе. Лагунов покачал головой. Охрану, готовую лечь спать, оставив хозяина дремать на скамейке в лесу, надо гнать взашей, подумал он. Вскочив на ноги, он потянулся и огляделся. Лагерь освещался парой цветных фонарей — красным и зеленым. Лагунов помнил, что в 80-х их было гораздо больше. Хлопов уже вылез из своего «свадебного» костюма и был в белой майке-алкоголичке и спортивных шортах. — А где твой олимпийский объект? — поинтересовался Лагунов. — Так я его по случаю включаю. Знаете, сколько он энергии потребляет?! — воскликнул Хлопов и поманил его за собой. — А там в одном кольце двадцать лампочек! Раньше ведь никто денег не считал. — Это правда, — согласился Лагунов. Они прошли в центр лагеря к стенду, где когда-то висели отрядные стенгазеты. Единственный жилой корпус спал, у фонаря роилась стайка ночных насекомых. Хлопов нырнул куда-то во тьму, оставив Лагунова в одиночестве. Тот задрал голову и посмотрел на звезды. Впервые за много лет. Здесь, в «Буревестнике», они висели так низко, что казалось, их можно достать рукой. Он различил Кассиопею, Большую и Малую Медведиц, Орион и еще пару созвездий, названия которых забыл. А ведь когда-то брат Денис показывал ему карту звездного неба и всерьез рассуждал, в какую часть известного нам космоса полетят советские корабли. Денис мечтал стать космонавтом, занимался спортом, поступил в авиационный институт. Но вместо полетов в космос стал пиявцем и нелепо погиб у подъезда их хрущевки. От этих мыслей Лагунова отвлек шорох и возня в ближайших кустах. Потом послышался гул, световая эмблема Олимпийских игр замигала и ярко вспыхнула в ночи. Лагунов не смог сдержать улыбку. Эта старая советская иллюминация, гудящая на весь лагерь и бросающая на округу лучи какого-то совершенно инопланетного света, почему-то его развеселила. Он начал давиться смехом, глядя на то, как к олимпийским кольцам тут же полетели насекомые и стали биться о старое оргстекло. Прямо над его ухом прожужжал огромный жук-олень и врезался в красное кольцо, словно пуля. Лагунов снял очки и рассмеялся в голос. Из тьмы вышел Хлопов и уставился на него во все глаза. — Валерка, это ты?! — ошеломленно спросил он, но не дал ответить, потому что накрыл его рот губами и стал жадно целовать. От неожиданности Лагунов даже не сопротивлялся. Впрочем, не стал сопротивляться он и потом. Руки Хлопова сжали его в крепкие объятия, и Лагунов понял, что именно этого и хотел, именно этого и боялся, и потому опасался оставаться наедине и несколько раз порывался уехать отсюда. Дыхание Хлопова пахло мятной зубной пастой, похожей на ту, которой они вместе мазали девчонок в первую ночь в лагере. Он жадно целовал и мял в своих объятиях Лагунова, совершенно забыв про всякую робость. Тот просунул ему руку за резинку спортивных шорт, нащупал стремительно твердеющий член, совсем не маленький по размеру. Захотелось взять его в рот, хотя он никогда не делал этого раньше. Хлопов захватил губами мочку уха Лагунова, обдавая его свои горячим влажным дыханием, отчего тот окончательно потерял контроль. — Я хочу взять у тебя в рот, — четко сказал Лагунов. — Я тоже этого хочу, — прошептал Хлопов, но, против ожидания, натянул шорты и потащил Лагунова куда-то во тьму. Вскоре они поднялись на ступеньки темного пищеблока, скрипнула дверь, и они ввалились в столовую. Там Лагунов толкнул Хлопова на ближайший стол и рывком стянул с него шорты вместе с трусами. Он опустился на колени, нащупал твердый член Хлопова и взял его в рот. Стал ритмично сосать так, как делали ему минет Лола и Саша. Он сосал жестко, чуть прикусывая зубами член, обводя языком головку и теряя остатки разума от возбуждения. Лишь на границе сознания он вдруг подумал, что может сейчас по-настоящему укусить Хлопова. Он оторвался от него, сделал пару шагов на коленях и встал, вытирая рот рукавом толстовки. — Валер… — испуганно прошептал Хлопов и подался к нему, натягивая спущенные трусы и шорты, мешающие ходить. Лагунов посмотрел на него в темноте долгим взглядом, с трудом сглотнул, а потом приказал: — Трахни меня, Хлопов. Тот рванул к нему, но Лагунов выставил руку. — Без поцелуев. — Хорошо, — Хлопов посмотрел на него испуганными глазами, застыл в нерешительности и рванул куда-то вглубь пищеблока. — Лева, вернись и сделай, что я сказал, — рявкнул Лагунов и стал раздеваться. Куда-то во тьму полетели толстовка, кроссовки и джинсы, за ними трусы и носки. — Да я за этим ходил! — отчитался Хлопов и показал ему литровую бутылку подсолнечного масла. — Хорошо, — одобрил Лагунов и встал к нему задом, опершись на стол. Он почувствовал, как ему на спину ложится рука Хлопова, проходит вниз между лопаток по позвоночнику и ниже. Лагунов сжал свой член в руке и шумно выдохнул. — Слабо тебе, Лева? — спросил он, когда услышал сзади какую-то возню и сопение. — Не слабо, Валерка. Я тебя сейчас выебу так, как никто тебя никогда не ебал, — хрипло отозвался Хлопов и прижался к нему сзади всем телом. Лагунов ощутил жар его кожи и твердый член. Хлопов щедро полил себе ладонь подсолнечным маслом и протолкнул палец Лагунову между ягодиц. Тот выдохнул и постарался расслабиться. Трахаться хотелось так, как не хотелось ни с кем и никогда. Причем именно так, под Левой. Лагунов не хотел думать, почему. Хлопов разминал ему анус мягко, но умело. Словно делал это не в первый раз. Лагунов податливо насаживался на его пальцы и вскоре ощутил, как в его тело проталкивается что-то более объемное. — Ты как? — спросил Хлопов у самого его уха. — Нормально. Еби давай. Хлопов начал медленно, потом разогнался, вколачивая член в Лагунова с громким хлюпающим звуком. Старый стол под ними скрипел и шатался. Лагунов громко стонал и подрачивал свой член, но кончить не успел. Хлопов сделал это первым, дернулся внутри его тела и навалился сверху всем весом. Лагунов ощутил, как тот упирается потным лбом ему между лопаток. Потом он мягко вышел из него и оперся на стол, тяжело дыша. — Скорострел хуев, — резюмировал Лагунов и сел рядом. — Давно не было, — оправдался Хлопов, сполз на пол и встал у него между ног. — Минет поцелуем считается? — Соси, раз трахаться не умеешь, — подначил его Лагунов и закрыл глаза. Он любил грязные разговоры в постели. Они его заводили. Хлопов сосал нежно, даже слишком нежно для мужика. Но Лагунову нравилось, он оттягивал оргазм, сколько мог, и кончил ему в рот с тихим стоном. Потом долго не отпускал Хлопова, опираясь ему на плечи и фиксируя в коленопреклоненной позе. Тот послушно стоял и шумно дышал в темноте. — Пошли спать, — распорядился Лагунов. — У меня на яхте кровать есть. — Я в корпусе уже постелил, — робко возразил Хлопов, нашаривая на стене выключатель. — Еще я с охраной своей рядом не спал, — недовольно отозвался Лагунов и прикрыл ладонью глаза от света потолочной лампы, прорезавшего темноту. — Панцирная сетка и советские матрасы — я слишком стар для этого дерьма. Хлопов покорно кивнул и подал ему с пола одежду.