Буревестник

Лагунов проснулся от качки, привстал, посмотрел по сторонам и осознал, что спал с Хлоповым под одним одеялом и на одной подушке. Лицо у того было безмятежным и потому казалось моложе. По сути Лева мало изменился, только черты немного загрубели, вокруг глаз и рта залегли морщины, но на этом все. Это был тот же Лева Хлопов, который очень хотел укусить Валерку Лагунова, и не только укусить, а подчинить своей воле, заставить признать себя главным. Хлопов всю смену ему что-то доказывал, отбивал от других пиявцев, вступался за него, брал на поруки, врал, чтобы его выгородить. Лагунову только сейчас пришло в голову, что это было похоже на ухаживания. Если бы он тогда так не увлекся Анастасийкой, заметил бы это раньше. Впрочем, Лагунов вообще был неиспорченным ребенком и о существовании гомосексуальности тогда даже не догадывался. Вот только Хлопов ли это за ним ухаживал? Скорее уж старый стратилат Серп подбирался через него поближе к тому, кто задавал слишком много вопросов. Неспроста же Хлопов не мытьем, так катаньем добивался его расположения и едва ли его не сталкерил. Лагунов поднялся, захватил олимпийку и вышел на борт. Над Волгой разыгрался ветер, судно порядком качало. Он поднялся на пирс и пошел куда глаза глядят. Шел первый час после рассвета — для вампира самый тяжелый. Лагунов часто просыпался в такие моменты, и ему в голову приходили самые мрачные мысли. Стратилаты не боятся солнечного света, им не нужно носить защитные знаки, как пиявцам, но они очень чувствительны к ритмам природы. Лагунов всегда ощущал подъем сил на закате, утром был всегда не в духе, накануне полнолуния становился раздражительным и слишком эмоциональным. Он надеялся, что вчера, пережив очередную порцию вливаний донорской крови, успокоится и будет воспринимать ситуацию здраво. А оказалось, что все стало только хуже. Вспоминать о вчерашнем было стыдно. Хотя он уже давно расстался с юношеской стыдливостью и разрешил себе в постели любые эксперименты. Но вчерашнее не было никаким экспериментом. Лагунов не стал себя в этом обманывать. Он хотел Хлопова, хотел с той минуты, как увидел в приемной своего офиса. И все остальное уже было делом предопределенным. Он шел по тропинке вверх, удаляясь от пирса, но в лагерь заходить не стал, прошел вдоль забора и вышел на заросшее бурьяном поле. Пожухшая трава была по пояс, а местами по плечо. Лагунов пробирался сквозь нее и думал о том, что, не будь он таким чистоплюем, все бы у него было иначе. Он ведь ни с кем так и не сошелся — не только потому, что боялся укусить. Переливания крови вполне помогали контролировать инстинкты. Даже вчера он мог много раз напасть на Хлопова. Предложить то, что ему надо, и получить утвердительный ответ. Стратилаты всегда интуитивно находят слабые места и глубинные потребности людей, предлагают им желаемое и делают своими рабами. В случае с Хлоповым все лежало на поверхности — предложи ему этот дурацкий лагерь, и он будет весь твой. Но Лагунову даже не захотелось его кусать. Он просто перестраховался, побоялся, что такая близость разбудит его темный инстинкт. А потом просто забыл о своих опасениях. И этот сон в обнимку на яхте — он заснул как убитый, хотя сроду ни с кем не спал в одной постели. Словно Хлопов стал частью него самого без всякого укуса. Лагунов издали увидел развалины храма. Он приблизился насколько смог, чтобы его не начало мутить, снял олимпийку, бросил на траву и сел сверху. Здание за тридцать с лишним лет почти не изменилось. Его пытались взорвать при советской власти, но пробить метровые стены не хватило пороху. Какие-то энтузиасты очистили округу от мусора и покосили траву. На месте, где когда-то были высокие распашные двери храма, висела новая икона. Он обхватил голову руками и закрыл глаза. Лагунов давно знал, что ему не надо никого кусать, чтобы подчинять своей воле. Это у него получалось хорошо и так. Умение предугадывать поступки других и управлять ими он получил от Серпа Ивановича вместе с его кровью. Это стало хорошим подспорьем в бизнесе и проклятьем в личной жизни. Лагунов не мог отделаться от мысли, что заставляет себя любить. Как тут определить, где истинные чувства, где ложные? А ему очень хотелось, чтобы кто-то любил его по-настоящему. Как мама, как папа, как Денис. Просто за то, что он есть. Лагунов понимал, что это детские мечты, но не хотел их разменивать на рассудочные доводы. Ему вполне их хватало на работе. Свою личную жизнь, а вернее, ее отсутствие он считал местом, в котором он может позволить себе быть настоящим. И уж если его никто не может полюбить взаправду, то и нет смысла об этом переживать. Плотскую любовь вполне можно купить, душевный комфорт он научился доставлять себе сам. В сущности, Лагунов был вполне счастливым не-человеком, пока не встретил Хлопова. А тот напомнил ему не только о давней мрачной истории и месте, перевернувшем его жизнь, но и о том, что он обречен на вечное одиночество. Лагунов почувствовал себя охотником, угодившим в свою ловушку. Он лег на траву, свернулся калачиком и лежал, перебирая свои мрачные мысли, пока не заснул. Пробудился он оттого, что солнце било прямо ему в лицо. Лагунов зажмурился, потер глаза под очками и сел. Рядом на траве сидел Хлопов. Нашел его, как собака находит своего хозяина, подумал Лагунов. Солнце стояло высоко, судя по всему, проспал он тут на земле пару часов как минимум. Это место вообще погружало его в странное состояние, близкое к тому, что называют покоем. Лагунов практически никогда его не испытывал, и потому только сейчас понял, что его так часто клонит в сон именно поэтому. Он даже мобильник свой на яхте забыл, чего практически никогда с ним не случалось раньше. В его голове обычно крутились мысли о работе, планы на будущее, варианты решения проблем. Но как только Лагунов приплыл в «Буревестник», вся эта мысленная пена сошла. — Ты меня теперь убьешь? — нарушил тишину Хлопов. Лагунов повернул к нему голову и уставился в его покрасневшие глаза. В них не было страха, только тоска. — Как ты меня нашел? — хрипло спросил Лагунов и отвел взгляд в сторону развалин. — Ну, а куда тебе еще идти? После вчерашнего. — Думаешь, я грехи пришел замаливать? — хмыкнул Лагунов. — Думаю, ты не веришь в бога. Но зато бог верит в тебя, — ответил Хлопов и обхватил голову руками. — Мне так мой спонсор часто говорит. — Из анонимных алкоголиков? — Да, — мрачно подтвердил Хлопов и посмотрел на него. — Я ведь что так в этот лагерь вцепился? Тут соблазнов нет. У меня тут сухой закон. И я при деле опять же. Некогда в запой уходить. — А зимой ты как держишься? — поинтересовался Лагунов. — Зимой меня и не тянет так сильно, — признался Хлопов и стал нервно срывать сухие травинки вокруг себя. — А вот летом, прям с начала июня, накрывает. Сны дурацкие снятся. — Будто ты кровь пьешь? — мрачно спросил Лагунов. — А ты откуда знаешь?! — ошарашенно воскликнул Хлопов и поднялся с места. Он навис над Лагуновым, сверля его взглядом. Тот встал на ноги и сказал: — Мне тоже такое часто снится. Они стояли друг напротив друга, их глаза были на одном уровне, словно природа нарочно создала их одного роста. Лагунов понял, что проболтался и что Лева, вероятно, помнит все, просто боится об этом рассказать. — Валер, ты только не злись, но я в тебе сразу почувствовал, что ты… такой же как я, — невнятно проговорил Хлопов и приблизился к нему почти вплотную. — Что ты почувствовал? — уточнил Лагунов, не давая ему себя поцеловать. — Ну… — Хлопов отвел взгляд и накрыл ладонью пах Лагунова. — Я когда тебя в первый раз увидел, на теплоходе в 80-м, у меня прям мурашки по спине побежали. Никогда такого не было. Знаешь, говорят, так встречи судьбоносные случаются. Что прям чувствуешь это сразу… ну, вот, у меня так было… — Хлопов, ты что несешь? — жестко спросил Лагунов и сжал его плечи стальной хваткой. — Прости меня, Валер, — Хлопов вытянул руки по швам и тяжело вздохнул. — Я ведь сразу в тебя тогда влюбился. Первая любовь, считай… а вчера, как тебя ночью узнал, так у меня крыша поехала. — А до этого ты меня не узнавал? — скептически осведомился Лагунов, разглядывая стремительно краснеющее лицо Хлопова. — Нет, — тот мотнул головой. — Я ведь почему из спорта ушел? На мотоцикле в 90-м разбился, собирали меня по частям. И с тех пор мне память отшибло местами. Вот, например, лагерь этот помню, помню, что в тебя влюбился, а как тебя звали — забыл. Лагунов хотел что-то сказать, но вдруг услышал крики со стороны леса: — Валерий Николаевич! Валерий Николаевич! Поддавшись внезапному порыву, он резко толкнул Хлопова в высокую траву и упал на него сверху. — Тихо, — шепотом приказал Лагунов. — Они тебя уже больше часа ищут, — сдавленно прошептал Хлопов. — Я им сказал, что ты в лодке ночевал. А что я с тобой был — нет. — Зассал? — хмыкнул Лагунов и жадно его поцеловал. Им овладела какая-то эйфория, и эта дурацкая ситуация, в которой он прятался с Хлоповым в траве от собственной охраны, его почему-то сейчас ужасно заводила. Он стал шарить рукам по телу Хлопова, оседлал его сверху и задрал на нем майку. Тот сжал его бедра руками, полез выше и проник под пояс джинсов. Они целовались, хихикали и тискались, как пара подростков, пока совсем рядом от них шарили по кустам Глеб, Вадик и капитан яхты, чье имя Лагунов все время забывал. И когда их голоса отдалились, он привстал, огляделся и потянул Хлопова за руку. — Пошли. Только тихо. — Может, стоит им сказать, что с тобой все в порядке? — предложил Хлопов, когда они зашли в лесополосу, отделявшую лагерь от заросшего бурьяном поля, на котором стояли развалины храма. — Пусть побегают. Им полезно, — отмахнулся Лагунов и продолжил путь к причалу. — Они же волнуются. Хорошие ведь ребята. — Хорошие ребята — это не профессия, — отрезал Лагунов. — Я их уволю завтра всех. — Зачем же так? — Хлопов остановился и с укоризной посмотрел на него. — Затем, что распиздяйства не терплю, — спокойно отозвался Лагунов, дернул его за руку и потащил за собой. — Ты все, Лева, в пионерию играешь. Справедливости ищешь. На этом тебя Серп и подловил. — Ты о чем? — А ты и правда не помнишь? — Лагунов уставился ему в глаза и удостоверился — не помнит. Хлопов смотрел на него с явным непониманием. — Неважно, — отмахнулся Лагунов и продолжил свой путь, увлекая его за собой. — Знаешь, почему Союз развалился? Из-за распиздяйства. Взять хотя бы этот лагерь. В нем еще в 80-м столько косяков было, что сейчас ни одной СЭС не снилось. Вожатые и пионеры в открытую сосались, на корабле пьянки каждую ночь были, дети за территорию ходили свободно, доктор пил по-черному и по вене пускал, директор вожаток трахал и воровал, про пищеблок вообще молчу. — Зато все по-человечески было, — возразил Хлопов. — Люди верили во что-то. Будущее строили. Он показал на стоящий за покосившимся забором лагерь «Буревестник». Там был виден «олимпийский объект», который при свете дня представлял жалкое зрелище — цветное оргстекло местами треснуло, металлические части конструкции покрылись коррозией. — Лева, все это будущее сейчас гниет и ржавеет, — возразил Лагунов. — Знаешь, сколько в Самаре в 80-м было построено жилья? В два раза меньше, чем мой холдинг строит за полгода. — Зато это были народные квартиры, — тихо отозвался Хлопов. — Дурак ты, Лева, — беззлобно сказал Лагунов и не стал продолжать. Он предпочитал не вступать в дискуссии с упертыми «совками» по вопросам их веры. Да и вообще споры не любил. Однако совковость Хлопова его сейчас совсем не раздражала, даже напротив, умиляла и словно возвращала его в года давно минувшей юности. — Может, я и дурак. Но только я честно живу. Лагунов не принял подачу и спокойно шел к причалу, глядя на утренний лес, плывущие по небу кучевые облака и виднеющуюся за деревьями Волгу. С пирса он зашел на палубу яхты, пошарил рукой под сиденьем и нащупал запасные ключи, которые там хранил на случай форс-мажоров. Хлопов молча поднялся за ним на борт и следил за тем, как Лагунов выводит яхту на середину Рейки и разворачивает в сторону большой Волги. Минут десять они плыли молча, яхта двигалась на малой скорости и почти бесшумно — Лагунов не любил лихачить. Он оглянулся на Хлопова, тот сидел с мрачным видом, глядя на расползающиеся от судна по реке волны. — У тебя вид как у Муму, которую Герасим топить везет. — Муму не ждала подвоха, — возразил Хлопов, вставая рядом с Лагуновым у руля. — А ты ждешь? — хмыкнул тот. — Я же понимаю, что тебе проще от меня избавиться прямо сейчас. Никто не видел, как ты меня сюда затащил. Нет человека — нет проблемы, — Хлопов пронзительно посмотрел ему в лицо. Лагунов заглушил мотор и остановил яхту. Их тихо покачивало на волнах. — Хлопов, ты меня за кого принимаешь? — Ты хищник, Валера. Упырь… — Я тебя предупреждал — никогда меня так не называть! — заорал Лагунов и вцепился рукой в горло Хлопова. Тот дернулся, но вырываться не стал. Лагунов приблизился к нему и подумал, что укусить его сейчас будет самым правильным решением — он наиграется с ним вдоволь, а потом пустит в расход, как делал когда-то Серп. По сути, он просто вернет Левке его судьбу, ту, что он выбрал, когда согласился стать пиявцем для этого старого упыря. Лагунов дернул его на себя, впился губами в шею Хлопова… и ничего не произошло. Жало не вышло из его рта, он чувствовал бешеный стук Левиного сердца, толкающего по сосудам горячую кровь, которая должна была разбудить в нем его темный инстинкт. Но он не смог ничего сделать. Физически. Хлопов стоял и не дергался, как смиренный агнец, а Лагунов лишь слюнявил его шею. Он оттолкнул Хлопова от себя и уставился ему в лицо. Тот грустно смотрел на него и молчал. Словно понимал про него все на каком-то интуитивном уровне и заранее ему все простил. И тут до Лагунова дошло. Это осознание вдруг пронзило его как молнией, но повергло не в шок, а в какое-то безумное веселье. Он начал смеяться так, как не смеялся никогда — заливисто и громко. Со стороны это, вероятно, больше всего было похоже на истерику. Но его это сейчас не волновало. Лагунов схватился за поручни и перегнулся за борт. Хлопов подбежал, и на секунду ему показалось, что он столкнет его с яхты. Но он лишь пытался его удержать и уберегал от падения. — Все, тихо, тихо, — горячо зашептал Хлопов ему в ухо, прижимая к себе. Лагунов не сразу заметил, что по лицу у него текут слезы. Он снял очки, положил в карман, уткнулся в плечо Хлопова, зажмурив глаза и все еще давясь нервным смехом. — У тебя здесь вода есть? — спросил Хлопов, усаживая Лагунова на скамью. Тот неопределенно махнул в сторону каюты и сжал голову руками. Хлопов сначала, было, направился туда, а потом, словно испугался оставлять его одного на борту, потянул за собой. Лагунов поддался, зашел и рухнул на большую кровать, стоящую посреди каюты. Хлопов нашел небольшой холодильник и достал оттуда минералку. — На, попей, легче станет, — он протянул ему ледяную бутылку Ессентуков-17. Лагунов опрокинул в себя пузырящуюся соленую жидкость, и его потихоньку стало отпускать. Он откинулся на подушку, Хлопов аккуратно сел рядом и взял его за руку. — Ну, ты как? — Иди ко мне, — вместо ответа сказал Лагунов и потянул к себе. Хотелось удостовериться, что он все правильно понял. Они стали целоваться, Хлопов стянул с себя майку и шорты, нырнул рукой ему в трусы. Член быстро встал, Лагунов подмял Хлопова под себя, сжал руками его задницу. Тот заерзал и попытался отползти. — Я в жопу не даю, — тихо сказал он. — Чего?! — Лагунов схватил его за плечи и рванул на себя. — Прости, Валер, но я только сверху. — Блядь! — выругался Лагунов и толкнул его на кровать, а сам встал на ноги и разделся окончательно. Он вдруг ужасно разозлился, но потом сообразил, что это первый и единственный отказ в постели за всю его сознательную жизнь. Никто и никогда ему не отказывал, даже когда он из скуки предлагал совсем уж экзотические вещи типа фистинга или золотого дождя. Причем, не важно, шла ли речь о проститутках или вполне «бескорыстных» отношениях. — Сегодня я буду сверху, и не ебет! — рявкнул Лагунов и вернулся в кровать. — Нет, — твердо ответил Хлопов и закусил губу. — У меня не получится, Валер. Я понимаю, что это несправедливо. Ты мне вчера так доверился, даже без гандона со мной трахался… ты не думай, я чист, санкнижку раз в полгода прохожу… — Хлопов, заткнись! — приказал Лагунов и подмял его под себя. — Я могу тебе сосать, дрочить, и вообще все, что захочешь, — продолжал гнуть свое тот, глядя ему в глаза. — Но в жопу не дам. У нас в армии пару азиатов на моих глазах деды ебали. И я с тех пор вообще не могу это с собой представить… Лагунов увидел, как лицо Хлопова исказилось в болезненной гримасе, и шумно выдохнул. Он теперь окончательно убедился, что тот не слушается его беспрекословно, как все остальные. И это его сейчас так порадовало, что даже отказ не смог испортить ему настроение. — Ладно, хуй с тобой, пионер-герой Лева Хлопов, — сказал Лагунов и полез в прикроватную тумбу, где у него лежали презеры, смазка и всякие приблуды из секс-шопа. Гандонами он пользовался редко и скорее чтобы не палиться и не нервировать своих партнеров. Никакие венерические болезни ему были не страшны. Лагунов мог бы поклясться, что на рубеже 80–90-х влил в себя кровь с тем же ВИЧом много раз, просто потому что ее тогда толком не умели проверять. Но по анализам у него всегда было все чисто, никакие вирусы в его крови не выживали. Лагунов схватил тюбик с лубрикантом, бросил его Хлопову и забрался на него верхом. — Я сказал, что буду сверху, значит, буду, — с ухмылкой заявил он. Хлопов на секунду замешкался, но потом сообразил, выдавил на пальцы щедрую порцию смазки с запахом дыни и просунул их Лагунову между ягодиц. Тот оперся руками на кровать, нависая сверху и стараясь расслабиться. На вампире все заживает, как на собаке. Вчерашняя ебля в пищеблоке никак ему не повредила, хоть он едва ли практиковал такое раньше. Когда Лагунов понял, что вполне готов, то сам осел на твердый член Хлопова, ощущая распирание и приятную наполненность внутри себя. Технически он и правда был сверху, полностью управлял процессом, двигался медленно. Хлопов под ним тихо постанывал и мягко подрачивал его член. Чувствуя приближение оргазма, Лагунов стряхнул его руку с себя и перекатился на кровать. — А теперь, Лева, давай по-жесткому, — скомандовал он и раздвинул ноги. — Как скажешь, — согласился Хлопов, обхватил руками его бедра и снова в него вошел. Он стал резко двигаться и вправду трахал Лагунова жестко, до упора загоняя член ему в задницу, а потом вынимая почти на всю длину. Тот откинул голову назад и отдался ощущениям. Вскоре он неожиданно для себя выгнулся и кончил, даже не касаясь своего собственного члена руками. Отпихнул Хлопова от себя, закрыл глаза и пытался отдышаться. Тот терпеливо ждал, а когда полез к нему снова, Лагунов скомандовал: — Не, хватит. Хочу, чтобы ты подрочил, а я посмотрю. — Тебе просто нравится мной командовать? — Не только тобой, всеми, — легко согласился Лагунов, — но тебе ведь это самому нравится. Давай, дрочи, пока хуй не упал. — Тогда я на тебя кончу, — сказал Хлопов, нависая над ним. — Валяй, — милостиво разрешил Лагунов, нашарил на тумбочке очки и надел. Ему и правда хотелось смотреть, как Лева кончает. Тот быстро двигал рукой, тяжело дышал и вскоре обдал его грудь струей спермы. Лагунов, дернул его на себя и обнял. — Классно поебались, — резюмировал он, запуская пальцы в его густую шевелюру. — Ты раньше вроде матом не ругался, — заметил Хлопов и поцеловал его в плечо. — Мне тогда было двенадцать лет, и я много чего не делал, что делаю сейчас, — отозвался Лагунов. — Давай чуть передохнем и назад поедем. А то жрать охота. Подай мне мобильник. Хлопов потянулся и достал с журнального стола телефон, на котором было полно пропущенных звонков и сообщений. Лагунов позвонил Глебу, велел бросать поиски «сгинувшего» шефа и распорядился выдать Ахмету ЦУ насчет обеда. Потом они лежали в тишине, плавно качаясь на волнах, слушая крики чаек и шум ветра. Лагунов впервые за много лет почувствовал себя абсолютно счастливым. Появившийся из прошлой жизни Лева оказался идеальным и едва ли ни единственным партнером, с которым у него могли сложиться более-менее нормальные отношения. Потому что, как оказалось, нельзя сделать одного и того же человека пиявцем дважды. В его деятельном мозгу уже строились планы на их будущее. И в нем Лева будет и дальше совершать подвиги на благо подрастающего поколения самарских футболистов. Лагунов оставит ему лагерь, отремонтирует и сделает частью экосистемы будущего коттеджного поселка. Там он построит себе загородный дом, строительство которого долгие годы откладывал, ссылаясь на то, что никак не может найти подходящее место. Но теперь Лагунов понял, что поиски закончены.