Невидимая нить

      Утро встретило немилосердным блеском солнечных лучей, прорывающихся сквозь щели в кое-как задвинутых накануне занавесках и упрямо лезущих в глаза. Что происходит? Голова гудела подобно рою недовольных ос, распространяя в сознании колючее раздражение и будя желание спрятаться под тоненькое одеяло с головой. — Леди (Твое имя), пора вставать. Солнце высоко над землей, — спокойный, абсолютно ничего не выражающий голос БигБеновским колоколом ударил по ушам и вслед за тем, словно в насмешку, лицо объяла широкая полоса ослепительно яркого света.       Едва найдя в себе силы разлепить веки, ты приподнялась на локте и сквозь неприятную полусонную пелену различила облаченную в черный фрак высокую фигуру с иссиня-черными волосами, сосредоточенно протирающую очки. Клод Фаустус… И как же тебя только угораздило согласиться переночевать у графа Транси после вчерашнего бала? Впрочем, когда так устал, что еле-еле передвигаешься, стараясь не упасть, становится все равно, где ночевать, лишь бы только прилечь. — Что такое? — насторожено спросила ты, косясь на дворецкого. — Я жду, пока вы позволите помочь вам одеться, — объяснил тот тоном врача из Бедлама, предлагающего больному сойти в столовую и позавтракать. — Благодарю, но в подобной услуге не нуждаюсь, — молодая герцогская кровь вспыхнула, как керосин от спички, и ты поспешно отвернулась к распахнутому окну, силясь унять предательскую дрожь в плечах.       Пожав плечами, Фаустус удалился, взмахнув фалдами фрака. Дождавшись, пока в коридоре стихнут его шаги, ты вздохнула и принялась за платье. Ну уж нет, увольте. В жизни никогда не могла никому позволить прикасаться к себе, даже если это был жест помощи. Эх, всему виною гордость, будто родившаяся вперед тебя.       Петляя полчаса спустя по широким коридорам поместья и полоша местную прислугу, ты безуспешно искала выход в сад, где, по словам хозяина, должен был состояться завтрак. Если быть откровенной, усадьба Транси тебе не нравилась, главным образом из-за ее нарочитой пренебрежительности к внешнему миру. Само место — отвратительно, но вот обитатели… Визиты наносить позволялось только при условии, что не будут нарушены правила и условности лондонской аристократии, но даже непродолжительного времени хватало, чтобы проникнуться интересом ко всем живущим в особняке. Еще в первую встречу хватило — ой как маменька злилась, даже сейчас приятно вспомнить!       Что поделать, не подобает герцогине общаться с простой прислугой. Тем не менее, в силу непокорного нрава тебе часто хотелось специально нарушить запрет отца и завести самую простую житейскую беседу... да хотя бы с кем-то из лакеев. И, казалось, они тоже это понимали, но на данный момент снова никто не решался заговорить первым. Одноглазая горничная, тихая и от этого казавшаяся еще печальнее Ханна молниеносно ретировалась с твоего пути, предварительно присев в реверансе. В другом коридоре обнаружились Тройняшки, которым ты помахала веером. Никто не ответил. Да уж, похоже, в этом поместье так настороженно относятся ко всем гостям, пусть и хорошим знакомым. Хотя нет, не все. Он был исключением.       Так уж повелось, что в усадьбе Транси больше внимания доставалось гостям не со стороны молодого господина, а от его дворецкого, который во время визитов постоянно маячил за спинами прибывших, ни на минуту не выпуская из поля зрения и "преграждая" путь к отступлению. Заваривал вкуснейший чай из мускатного шалфея, который приправлял корицей. Устраивал самые настоящие мистерии в салонах, когда дело доходило до игры в вист. Да что там, он помогал леди Эфрон с выбором кружев в гостиную перед банкетом в честь дня рождения премьер-министра!       А уж во время балов именно Клод Фаустус и приглашал тебя на танцы, потому как граф, чья макушка едва доставала тебе до подбородка, на кадрили выглядел просто смешно: прыгал, как горный козлик, изо всех сил вытягивая руки, чтобы охватить и облаченную в перчатку кисть, и талию. Мальчишка прекрасно понимал, как он был нелеп, злился до алых щек, в гневе подзывал дворецкого, но единственное, чем тот мог помочь — посоветовать поискать дочь маркиза Мидлфорда или одну из племянниц синьора Поццо-ди-Борго*. А вслед затем, воспользовавшись замешательством Алоиса, увести тебя на другой конец зала.       Никому более Клод предпочтения не отдавал. А уж сам танец… Каждый раз он походил на негласный поединок без битвы. Азарт, жар и обостренные чувства. Этот взрывоопасный коктейль эмоций бурлил под кожей, приближал состояние души к безумному и позже заставлял вспоминать об этом с дрожью восторга, вынуждая желать этих ощущений вновь и вновь.       В основном же, не обращая внимания на отцовский запрет, ты коротала время в саду поместья, краем глаза присматривая за неугомонным Алоисом и вовсю споря с его дворецким по поводу цвета пряжи или длины вязаного полотна, которое притащила с собой в корзинке. Для аристократки рукоделие было постоянным занятием, но узнав, что Клод также увлекается вязанием, ты поразилась до глубины души. Если говорить откровенно, то именно вязание и положило начало вашему общению, которое вскоре дошло до твоего милостивого разрешения приглашать себя на танец.       Что ж, поначалу столь навязчивая тяга к этому человеку тебя пугала и смущала. Общество никогда не прощает подобных выпадов. Один-единственный проступок способен на всю жизнь обеспечить тебе клеймо прелюбодейки, низкой и недостойной женщины. Но вместе с тем ты понимала, что ничто не в силах отвернуть тебя от Клода — жгучая необходимость общения сним даже не думала покидать молодое сердце. Пожалуй, плутать в сомнениях пришлось бы еще долго, если бы не один неожиданный и почти смешной случай… Вот тогда-то ты и поняла, что чувствуешь к нему.       За завтраком, по приказу Алоиса проходившим на этот раз возле садового фонтана, ты не слушала того, что вещал тебе граф. Гораздо больше твое внимание привлекал висящий на ветке дерева прямо над вашими головами паучок, так беспечно плетущий паутину, будто находился не в роскошном парке, а в бедной лачужке крестьянина. Тонкая, закрученная спиралью белая нить, густо усыпанная алмазными брызгами фонтана на солнце смотрелась потрясающе. Оставалось только удивляться, как паутина не порвалась под тяжестью такого количества капель, однако именно в этом и был шарм такого произведения природы. Любовь к паукам зародилась в твоей душе очень давно, чем твоя персона изрядно испугала своих сиятельных родителей. Помнится, повстречав на площади странного человека с огромным мохнатым пауком в стеклянном террариуме, мать поспешила закрыть тебе глаза ладонью и поскорее увести от странного продавца экзотики. Напрасно. — А как искривилось лицо Фантомхайва, когда я увел его невесту на танец прямо у него из-под носа! Это было та-а-ак прекрасно! Потом он отозвал меня в сторону, а я ему...       Дождавшись, когда Алоис, забыв обо все на свете, вскочил из-за стола и, не переставая тараторить, устремился вглубь выстроившихся в два ряда зеленых туй, ты осторожно приподняла юбку и взгромоздилась на свое кресло, дабы получше рассмотреть блестящие капли на тонких нитях. — Привет, дружок. Хорошая сеть, — впрочем, суетящемуся в центре «спирали» пауку вряд ли было дано понять твою похвалу. — Миледи?… — неслышно подошедший сзади Фаустус запнулся, созерцая открывшуюся ему картину. — А?! — вскрикнув от неожиданности, ты, как кукла, завалилась назад. — Осторожно!       Упасть тебе было не суждено: руки Клода рывком взметнулись и крепко обхватили за талию, прижимая спиной к мужской груди, а в затылок уперся острый подбородок дворецкого. С минуту вы молча оставались в таком положении, но затем он решился нарушить неловкое молчание. — Леди (Твое имя)… Позвольте у вас уточнить, вы любовались сетью паука? — недоуменно спросил он, не выпуская тебя из объятий. — А вы наблюдательны, — пробормотала ты, досадливо поморщившись.       Застал в таком положении… Остается надеяться, что он будет молчать. Но вместо предупреждения из твоих уст вылетело: — Знаете, а ведь вы двое немного похожи… Вы вяжете с таким же старанием, как паук плетет свое полотно… Так же сосредоточены и скрупулезны в своих действиях. Именно эта черта мне в вас и нравится.       В следующий миг, поняв, что именно и кому сказала, ты сконфуженно умолкла и, вырвавшись от Фаустуса, бросилась туда, где, по твоему предположению, сейчас должен был быть юный хозяин поместья. Сердце колотилось, как бешеное, рискуя совсем вырваться из груди, щеки пылали, а ноги предательски подгибались, мешая передвигаться. И ты уже ничего не видела: ни каким горящим взглядом дворецкий проследил за убегающей в зеленое царство фигуркой, ни того, как хищно он улыбнулся, произнеся: — Бедная леди (Твое имя)… И ведь даже не подозреваете, насколько вы оказались близки к разгадке моей тайны…       С этого дня ты лишилась покоя. Клод Фаустус не шел у тебя из головы, а в особенности — его выражение лица в тот момент, как он узнал о твоей любви к столь неприятным, по мнению общества, порождениям природы. По ночам тебе грезился один и тот же сон, после которого оставалось только просыпаться в холодном поту и с лихорадочным румянцем на щеках.       Тьма, кромешная тьма вокруг. И тем четче на ее фоне выделялась широченная белоснежная паутина, ставшая в одночасье крепче любого каната. Она манила, звала прикоснуться к себе, и тебя охватывало непреодолимое желание сделать это. И в этой же паутине уже нашли свою кончину тысячи насекомых, животных и даже людей, вокруг которых сновал огромный черный паук, как можно тщательнее опутывая паутиной своих жертв… Прежде, чем ты успела опомниться, ты и сама уже была опутана с головы до ног, лишена возможности двигаться. Невероятно прочные нити обвивали тело, а со стороны мгновенно рванувшегося к тебе хозяина сети звучал голос, очень похожий на баритон Клода Фаустуса:       «Даже не думайте бежать, моя леди. Теперь вы привязаны ко мне и вам некуда деваться… Отныне и навечно вы принадлежите мне».       Эти сны пугали, лишали желания засыпать по ночам и заставляли изнывать от бури эмоций в твоей душе. Но вскоре, во время очередного чаепития, когда ты по привычке наблюдала за прыгающим в руках невозмутимого Клода крючком и тянущейся от клубка нитью, на ум пришло неожиданное озарение: а ведь сон-то был вещим! Не зря паук в твоем сне говорил Его голосом. Дворецкий семьи Транси давным-давно завладел всем твоим существом, крепко привязав к себе, и даже не прилагал к этому никаких усилий. Привязал, опутал с головы до ног, заставил видеть только себя и зажал в длиннопалых руках кончик своей нити. И почему-то ты была твердо уверена, что она пусть и невидима, но обязательно бела, как ирис, которым Фаустус очень любил вязать. Или как та самая белоснежная паутина. Да, белая. Однако ее мрачная сущность не подходила под этот цвет.       Зависимость. Иначе назвать было невозможно. И тебя немыслимо раздражало то, что дворецкий так холоден. Он ведь знал, знал о твоих душевных терзаниях, ты была в этом уверена! Почему же тогда он оставался все таким же безразличным?       А покамест, в очередной раз препираясь с Клодом по поводу связанного узора, ты тайно вынашивала в мыслях ответ на мучительный вопрос: как бы намекнуть ему о своих чувствах, чтобы об этом не узнал никто из прислуги или высшего света Лондона? К тому, что твое имя начнут полоскать во всех салонах Белгравии, ты еще готова не была…