Невидимая нить

      …С незапамятных времен было известно этакое негласное правило, о котором знал каждый человек: с самой ранней молодости, лет этак с десяти, когда энергия бьет ключом, любому юному созданию дается Всевышним особый вид крыльев. Только тогда, в период прекрасной юности подросток может собрать вместе все свои мечты, фантазии и желания и, окрыленный вдохновением, воплотить их в жизнь. Или, по крайней мере, сделать первый шаг к достижению своих целей. Ему нужно лишь выждать, когда наступит подходящий момент и, расправив свои крылья, уже достаточно окрепшие для полета, взлететь в необъятное небо, к манящему солнцу, все ближе, и ближе, и ближе… Какое же это, наверное, прекрасное чувство…       Эту сонную философию ты разводила недолго. Презрительно фыркнув собственным мыслям, ты поежилась и сползла с соломенного матраца. Холод весеннего Лондона редко уступал свои права нагретой солнцем радости подступающего лета. Порой даже самое яркое солнце не могло заставить его убрать от шпилей Биг-Бена и Тауэра липкую туманную мглу. Что ж, на то эта земля и туманный Альбион.       Кое-как пригладив растрепанные волосы, ты пошарила рукой слева от себя и облегченно вздохнула: на месте. Старая облупившаяся скрипка — единственный возможный для тебя способ заработать на хлеб и последнее, что осталось от воспоминаний о матери.       Вспомнив свой сон, горько усмехнулась. Если уж говорить о крыльях, то жестокая судьба вырвала тебе их, стоило им только проклюнуться из кожи. А все матушка: еще будучи беременной, сбежала из дома, не в силах выносить жестокости мужа, когда он по вечерам возвращался домой с жутким шлейфом из дешевого виски и не менее дешевых женских духов. Не сумев противостоять своей душе музыканта, она захватила с собой самое ценное, что у нее было: скрипку, с помощью которой мечтала пробиться в симфонический оркестр, однако воплотить в жизнь свою мечту и дойти из Кембриджа в Лондон не смогла: роды настигли ее прямо в пути. Как потом рассказывали кумушки в деревеньке, где несчастной женщине в то время повезло оказаться, за свое счастье ей пришлось расплачиваться почти семь часов... и все-таки счастливой она не стала. Умерла, оставив в доме деревенской пряхи одной-одинёшенькой свою дочь и скрипку — той в наследство.       Ну, что толку рыдать над пролитым молоком. Не настолько и плохо было расти в деревне. Но едва тебе минуло семь лет, ум все чаще стала беспокоить навязчивая мысль: исполнить давнюю мечту матери и добраться до Лондона, где, судя по многочисленным рассказам, услышанным от путников, порой проходивших мимо этой скромной обители, можно найти свое счастье. Разумеется, ни один человек из набожной семьи, приютившей тебя, не желал и слушать об этом, считая, что в отрочестве нужно как можно прилежнее изучать Закон Божий и церковные книги. Но все их доводы и старания оказались бесполезны: воспитывала тебя не церковь, а улица. В четырнадцать лет, захватив с собой свое нехитрое наследство, ты повторила поступок своей матери...       …Вновь стоя у стеклянной витрины, ты долго размышляла — заходить тебе сюда или нет? Но в конце концов чуть дрожащая рука повернула ручку двери и та послушно отворилась, приглашая зайти внутрь. — Все же пришла. — Ага. — Как прошла ночь? — пожалуй, немного странно слышать подобный вопрос из уст того, кому все равно, ночь на дворе или день.       Ведь он никогда не спит… — Х-хорошо, — запинаясь, пробормотала ты, приветливо улыбнувшись выступившему из темноты молодому хозяину кукольного магазинчика. — Я рад. Это ведь правильно — думать, что хорошо, что ты все равно пришла сюда? Я тебя напугал... — Да пустяки! Наверно...       Поднявшись со стула, на котором сидел все это время, рыжеволосый юноша взял со стола цилиндр. При этом все его суставы отозвались натужным скрипом, будто перед тобой вместо молодого человека стоял девяностолетний старец с изъеденными артритом коленями. Он и не моргнул. Пожал плечами и вдруг резким движением, повлекшим за собой ужасающий треск, склонил голову вправо. Прерывисто вздохнув, ты зажмурилась: не смогла без страха глядеть на то, как перед тем, как нахлобучить головной убор себе на макушку, он вытряхнул из шевелюры несколько черных извивающихся телец — опять муравьи! — Твоя кожа сейчас белее фарфора. А значит, нет. — Пожалуйста, не надо о фарфоре. Я всю ночь плохо спала... — Хорошо, не буду, — блестящий взгляд врезался прямо в переносицу, затем по лавочке прокатился глухой стук каблуков и твои щеки обхватили ледяные, немного шероховатые руки, вынуждая смотреть в расписанное лицо. — Ты боишься? — Совру, если скажу "нет". И совру, если скажу "да".       Впервые в сиреневых глазах промелькнуло нечто, отдаленно напоминающее интерес. — И врешь, и не врешь? Ты противоречишь сама себе. Я мог бы сказать, что мне жаль... Но я не могу. Я не знаю, что значит "жаль"... — Да ладно, забудь. Мне не жаль. Вообще, ни о чем, что случилось. Ну... вчера. — Врешь? — Нет. — Скажи мне, а почему люди врут? — Потому что боятся сказать правду... — Почему?       Любопытный. По нему и не скажешь, что неживой.       …Ты встретила его месяц назад. В самом глухом районе трущоб, куда никто из добропорядочных граждан не рискнул бы заглянуть. Всем до единого было известно, какой дурной славой пользуется этот квартал: узкие улочки, глухие переулки и безлюдные подворотни придавали этому месту самый зловещий вид. Отчего же тебя угораздило очутиться там? Ответ же до обидного прост: зима хоть и закончилась, но традиционную для этих краев слякоть и морось никто не отменял — крыша над головой очень не повредила бы. А куда же еще идти бедной нищенке, если не в зловещий квартал, где осталось еще много старых домов, в которых давным-давно никто не жил? Играла ты в основном в самых многолюдных местах города, но иногда улочкам, через которые приходилось пробираться к площадям, тоже перепадало по ноктюрну-другому.       Впервые ты увидела этого рыжего, когда он шел прямо посреди улицы, в то время как ты, стоя у стены, наигрывала «Покинутую Дидону» Тартини. Сразу же в голове возник вопрос: что забыл в таком месте столь прилично одетый господин? Он явно не походил на привычных обитателей этого грязного места: старый, в какой-то мере подобный гвардейскому мундиру камзол и высокий цилиндр с двумя перьями делали его похожим на лондонских франтов, которых тебе доводилось видеть на улицах города. Но он не был франтом. Это становилось ясно, стоило взглянуть на шарманку, которую он нес с собой. Увлекшись своими мыслями, ты не сразу заметила, что странный незнакомец подошел к тебе совсем близко, а опомнилась уже тогда, когда его лицо оказалось напротив твоего. Тогда ты была готова к чему угодно — но только не к тому, что он попросит играть еще, а потом пригласит идти за собой...       Да, именно с этого и началось ваше с ним знакомство: ты чуть ли не каждый день приходила к нему в его магазин кукол или же вы вместе ходили по площадям и ярмаркам, выступая дуэтом. Не нужно было быть мудрецом, чтобы понять всю любовь Дорселя — так звали этого странного человека — к музыке. Наверное, поэтому вам было легко вдвоем. Но вместе с тем твоей душой с каждой встречей овладевало какое-то странное подозрение. Ожидание. Чего-то... неожиданного. Такого, что не забудется никогда.       Этот взгляд… Аметистовые глаза заглядывали в самые потаенные уголки твоей души. Но при этом казалось, что было в них что-то застывшее. Мертвое. И голос — монотонный, ничего не выражающий. Да, насторожиться следовало еще когда шарманщик заметил, что из тебя могла бы получиться даже не кукла, а настоящее произведение искусства. Как тебе показалось, при этих словах в его глазах мелькнул какой-то странный огонек. Но даже это не было пределом. Небо для тебя упало на землю вчера, когда он как бы между прочим пожаловался на сыплющиеся из ушей опилки. Что за чертовщина?       И в тот миг, словно в ответ на твой безмолвный вопрос, Дорсель вздохнул и расстегнул мундир. Ты даже смутиться не успела... Увиденное настолько поразило своей иррациональностью, что на минуту утратился дар речи. Шестерни, колесики, винты… Этот человек оказался куклой. Живой куклой, которая могла ходить, разговаривать, петь, обнимать тебя своими руками... И не знала ни сна, ни жажды чего-то. Ужасная правда не укладывалась в твоей голове. Ты уже собиралась закричать, как вдруг на ум почему-то пришла старая легенда, рассказанная акробатом бродячего китайского цирка, повстречавшегося тебе по дороге.       Когда-то жил на свете один талантливый кукольник, и влюбился он в женщину, носившую самое прекрасное ципао в провинции. Желая заполучить ее любовь, он сделал для красавицы куклу, похожую на ту как две капли воды. И тогда избранница посмотрела на него благосклонно. Но счастливый мастер не знал о том, что кукла тоже может в него влюбиться... А вскоре красавица вышла замуж за заезжего воина из соседнего королевства. Уехала за море, оставив несчастного мастера наедине с уже никому не нужным даром. И так велика была его тоска, что решил он, будто кукла и есть его любимая. Он запирался с куклой в своем доме, разговаривал с ней, как с живой... Разве могла не вселиться в нее жизнь? Но не стерпела затворничества родня юноши: отец велел ему найти себе супругу ровню, ибо продолжение рода считалось величайшей обязанностью в том краю. За кукольника была просватана дочь бонзы, и день свадьбы приблизился быстрее, чем растет бамбук в летнюю ночь. Празднество отгремело, и молодых отвели в комнаты. Но когда утром родня явилась поздравлять молодую семью, в опочивальне нашли только два изуродованных тела. И тогда только вспомнили, что кукла исчезла из дома, будто ее и не было вовсе. Помните же: если вы слишком привязываетесь душой к какому-либо неодушевленному предмету, то в него постепенно вселяется человеческая душа и он оживает, при этом непременно становясь похожим на вас. Куклы же в списке предметов наиболее подверженных такому явлению всегда стояли на первом месте и горе тому, кто выбросит оживленную куклу, ибо брошенные мстят хозяевам, которые их предали. Если кукла привязалась к вам, вы больше никогда не сможете от нее избавиться…       Эта история не принесла желаемого успокоения, но страх понемногу стал вытеснять азарт. Тебя стали глодать самые разнообразные мысли: кто же подарил Дорселю жизнь? Куда пропал тот, чья это была кукла? И, самое главное: почему он сам решил рассказать тебе о своем происхождении? Но вместо вереницы гневных вопросов с твоих губ сорвалось лишь одно: — Почему именно я? — Я не знаю, — все так же безэмоционально протянул Кейнс. — Я видел, как ты смотришь на мою коллекцию. Твои глаза светились... Были такими восторженными и такими… живыми. Они просто излучали тепло. Я видел, что мои куклы тебе нравятся. Наверно, я должен чувствовать стыд, но я все равно хочу, чтобы ты знала, что сперва я намеревался причислить к моей коллекции и тебя. Но... в первый раз не смог увековечить… Ведь тогда мы никогда не сможем петь вместе. Даже если кукла умеет петь, то ни фарфоровая, ни тряпичная, ни деревянная не споет и не сыграет так, как ты. Чтоб от всей души, полностью отдавая себя музыке. Когда ты играешь, ты заставляешь меня почувствовать себя таким же настоящим, как и другие люди… И как будто у меня тоже есть душа. Но рассказал я об этом только тебе, никому из живых более. Ты же сохранишь мою тайну? Пообещай, что сохранишь — и мы всегда будем вместе.       И вслед за его признанием пришло понимание. Острое понимание того, что отказать в этой нехитрой просьбе ты никогда не сможешь. У тебя попросту нет выбора, если, по его словам, вы отныне связаны. Связаны вовсе не нитью от марионетки, нет, а незримой нитью: прозрачной, едва-едва ощутимой и безумно легко разрываемой, среди людей носящей имя Доверие. Достаточно лишь одного неправильного рывка, чтобы от этой нити не осталось и следа — зачем же испытывать судьбу?       Дорсель решил довериться тебе, вряд ли стоит его разочаровывать. Тем более, раз уж в бездушном создании появились людские чувства. Если кукла хочет быть человеком хотя бы отчасти, почему бы не помочь ей по мере своих сил? Но вместе с тем по-прежнему оставалось загадкой, куда делся человек, вдохнувший жизнь в это диковинное существо? Тебе даже стало по-своему жаль Кейнса — он ведь никогда не заговаривал о том, был ли у него господин. Неужели его выбросили? Хм, если так, то странно, что он не стал мстить. Да еще и эта его фраза о том, что рядом с тобой у него будто есть душа… Уж не потому ли, что ты сама успела к нему привязаться?       Ох, да не все ли равно, кем является твой знакомый? Главное, что шарманщик был единственным, кто был с тобой столь добр и честен. А если он так искренен, то почему бы и тебе, в свою очередь, не довериться ему? Эти размышления волновали до камня в груди, однако стоило вспомнить старое восточное поверье — и по лицу, несмотря на все переживания, расползалась улыбка. Возможно, наконец пришла пора прощаться с навязчивыми мыслями о том, что ты одна на этом свете… — Сегодня идем на Трафальгарскую площадь? — прервал твои размышления протяжный вопрос и Дорсель подступил ближе, осторожно беря под руку.       Он так и не надел перчатки и по-прежнему холодные, как лед, пальцы привели за собой целый отряд мурашек. С трудом удержавшись от того, чтобы передернуть плечами, ты осторожно высвободила локоть, взяла дрогнувшую деревянную ладонь в свою и, как могла, крепко ее сжала. На этот раз уже с твердым намерением не отпускать. — Да, — тихий ответ, опущенные глаза и тайное ликование, что он не видит твоих покрасневших щек.       Во всяком случае, теперь ты точно знала, что одиночество уже никогда не затянет тебя в свои сети... И эта мысль придавала сил, позволяя с уверенностью ожидать завтрашнего дня.