Невидимая нить

      Кладбище Кенсал-Грин поздней весной могло бы показаться скорее заповедником, нежели местом скорби. Буйствующая зелень начисто вытравливала из сердца даже закоренелую грусть, а цветов в этом году появилось столько, что магазин у старых каменных врат впору было бы закрывать. Даже мох — и тот заявлял о своем желании взять от мира всё, что ему причитается по праву, активно покрывая собой каждый камень, каждую ограду и плиту. Где-то ты даже видела рояль вместо памятника, тоже весь поросший мхом и лишайниками. Вот было бы интересно, существуй возможность играть на каменном инструменте так же, как на том, что стоит в помещении Ковент-Гарден... Но поделиться этим мнением со своим спутником ты не решилась: слишком уж долго он ждал возможности посетить это место, и по дорожкам сейчас даже не идет — летит.       Звенящая, почти оглушающая тишина переплетается с густым, липким чувством сонливости, всюду на полную силу цветет бузина и блестят на надгробиях слезы людей и дождя, оплакивающих своих близких. Вокруг ни души... Хотя нет, теперь на холме, как на ладони, видны две фигуры, только-только преодолевшие подъем. Мужчина и девушка. — Я не ошиблась. — вздыхаешь ты, пристально глядя в сизоватую челку и силясь разглядеть за ней пронзительно-зеленые глаза. — Ты всегда выбирал странные места для свиданий. Но сегодня я снимаю шляпу, ты превзошел сам себя. — Чем же ты недовольна, душенька моя? — Даже когда он недоумевает, широкая улыбка не сходит с его лица. — Тебе же нравятся безлюдные места. Какое место может быть более тихим уединенным, чем это?       На это, конечно, любому случайному человеку нечего было бы возразить. Тем более, если ты любишь — значит, принимаешь своего любимого со всеми его недостатками и чертами характера. И ты принимала. Таким он всегда был, таким тебе нравился — неунывающим, готовым всегда выслушать и поднять настроение. Помимо того, тебя, как муху на мёд, привлекала его неординарность.       Но согласимся, подобный пейзаж не сочтёшь удачным для романтической прогулки, если чахотка добивает тебя уже второй год кряду. — Очень уединенное! Спасибо, что предложил заранее присмотреть мне хорошее место!       По тому, как стремительно его улыбка угасает, становится понятно, что он и в самом деле не подумал о том, что его выбор времяпрепровождения впервые может не сойтись с твоими. Тонкие сухие губы изламываются в гримасе, а в следующее мгновение он хлопает себя по лбу, тут же сжимая пальцы, чтобы длинные ногти как следует пропахали кожу над бровями. — Как я умудрился это запамятовать... Что же ты не осадила меня, когда я предложил попутешествовать по Магической Семёрке*? Мы бы изменили наши планы в один миг!       Любые эмоции, которые не таят в себе ни капли веселья, делают его настолько непохожим на самого себя, что тебе становится страшно. И принятие своей собственной вины принадлежит к их числу. Глядя на то, как бледное лицо стремительно захватывает грусть (даже шрам, кажется, опускается ниже по лицу, из интригующего превращаясь в уродующий), ты чувствуешь, как к горлу подкатывает паника и прежде, чем осознаешь, что раскрыла рот, начинаешь поспешно тараторить. — Бывает! Могла отказаться, да, но я же этого не сделала! Ну заработался, ну слишком давно не выбирался на свежий воздух, ну хотел на кладбище — ничего удивительного. А я тебя несколько месяцев не видела, так что могу и потерпеть. За это время, да будет тебе известно, успел затонуть круизный лайнер «Кампания» и почить проректор Уэстонского колледжа! Можешь себе представить? И в конце-концов, если бы я настолько сильно боялась смерти, разве стала бы раз за разом возвращаться в твою лавку? Я ведь с первых минут знакомства знала, чем ты на жизнь зарабатываешь. Тем не менее, спасибо, мне в самом деле пора подумать о собственном склепе! — и ты коротко, высоко хихикаешь, надеясь, что толчок к смене настроения побудит его сбросить так сильно не идущее его фигуре напряжение. — Даже не пробуй об этом думать, слышишь? Не смей.       Судя по резкому, отрывистому тону, эффект вышел прямо противоположный — вот уж не подумала бы, что человеку, который в своей жизни (и даже загробной) повидал всё, что только мог, вдруг придется не по душе тот самый юмор, которого он требует в уплату своих услуг информатора. Всего-то и понадобилось: вложить их в уста единственного человека, о котором он искренне беспокоится! — Ла-а-адно, уговорил. Тогда, раз уж забрались так далеко, пойдём поищем могилу Джеймса Бэрри*. Знаешь, кто это? — Увы, — с готовностью ухватился за новую тему твой спутник, — приговор этой душе я не выносил, а жнецы предпочитают не делиться друг с другом списками собранных душ. — Настоящее имя — Маргарет Энн Балкли, — с нескрываемым удовольствием сообщила ты, радуясь, что наконец-то появилось хоть что-то, что ты знаешь, а он нет. — Выдав себя за мужчину, поступила в университет — неслыханная дерзость для женщины нашего столетия! — и выучилась на хирурга, а затем до конца своих дней под вымышленным именем работала на благо британцев и жителей стран третьего мира! Женщина-хирург, только вдумайся! Это сейчас медицинские университеты понемногу открывают свои двери всем желающим и леди Дюрлесс хороший тому пример, а во времена юности Балкли женщин воспринимали исключительно как сестёр милосердия! — Да и само обучение тогда хромало. — рассеянно заметил вдруг мужчина. — Как бы ужасны ни были преступления Бёрка и Хэра*, большинство успешнейших ныне лекарей Шотландии учились подпольно на телах убиенных этими двумя. Это тяжело отрицать. Уж я-то знаю, ведь приговор душе Уильяма Бёрка выносил как раз я! А вот если бы церковь так отчаянно не препятствовала науке, а парламент не запретил использовать тела висельников в анатомических театрах, Англия стала бы передовой державой в сфере медицинских достижений ещё в начале восемнадцатого века! — Тебя это вправду так расстраивает? — а ведь он редко говорит о своих переживаниях. Ты превращаешься в слух меньше, чем за секунду. — Меня расстраивает то, что Англия препятствует сохранению жизней своих граждан. А виной всему невежество тех, кто стоит за рулём этого пьяного корабля. Так нельзя, (Твоё имя). Жизнь нужно ценить, а если кто-то препятствует тебе, борись любыми средствами. Неужели ты никогда об этом не задумывалась?       Ох. Не такого разговора ты ждала, принимая его приглашение прийти сюда. — Как тебе сказать... До встречи с тобой я вообще не считала, что на этом свете осталось хоть что-то, что могло бы удержать меня в живых.       И это была правда. Вы познакомились год назад во время очередного визита графа Фантомхайва в лавку Гробовщика за информацией. Ты должна была сопровождать напыщенного мальчишку и, по правде говоря, не ожидала от визита ничего хорошего. Днем ранее Ангелина Дюрлесс, в восьмой раз изучив твою историю болезни, виноватым голосом сообщила, что жить тебе осталось от силы несколько месяцев, так что поход к — подумать только, гробовщику! — ты сочла жестоким напоминанием о том, что день, когда ты увидишь солнце в последний раз, наступит скорее, чем предполагала Мадам Рэд. Поэтому с хозяином похоронного бюро предпочла лишний раз не заговаривать, а на все попытки завязать беседу отшучивалась злыми, сочащимися сарказмом фразами.       В свою очередь, шинигами в отставке был просто покорен новой гостьей: та не шарахнулась от него и не посчитала сумасшедшим, на подколки не обратила ни малейшего внимания, но зато обладала неимоверно прекрасным, как он определил для себя чувством юмора. Черного, просто чернейшего — нетрудно догадаться, как сильно ожидание смерти влияет на мировоззрение. Разумеется, тогда о твоей напасти он не знал, посчитав ядовитые фразочки, щедро украшавшие твою речь, результатом незаурядного ума и огромным количеством прочтенной литературы. Благодаря им-то слово за слово вы разговорились прямо за спиной у недовольного Сиэля. И с тех пор, едва у тебя выдавалась свободная минутка, ты брала любимую корзинку, в которую предусмотрительно упаковывала испеченные заранее печенья и конфеты, а затем отправлялась к новому другу. Никто не заметил, как «несколько месяцев» превратились в «я уже не помню, сколько времени прошло».       Ты не могла с точностью сказать, почему сердце, будто клубок, начинает терять нитку за ниткой, не слыша громкого, дерзкого смеха рядом с собой, и останавливает своё вращение только перед старой деревянной вывеской с черепком. Гробы, темные цвета и запах вывалянной в пыли лаванды обязаны были пугать, но почему-то рядом с этим человеком не получалось даже вспомнить, что он олицетворяет всё то, чего ты так боишься. Разговоры поглощали всё внимание, а взаимное перебрасывание колкими шуточками на грани приличия в скором времени превратилось в необходимость, побуждающую просыпаться по утрам. Ваш юмор был черен, как ночь, как его одежды и агат, статуэтками из которого Ангелина любила украшать свой рабочий стол в кабинете. Как сама Смерть. И в какой-то момент вы оба привыкли считать, что он-то и держит вас вместе подобно нити. Связанные чёрной нитью Смерти. Звучало и трагично, и по-своему романтично.       Иногда вы устраивали пикники. В довольно необычных местах, надо заметить. То у ручья у черного дуба, где, как поговаривают, нечисть бродит по ночам, у старой пещеры, где полно летучих мышей, постоянно пищащих и оглушительно хлопающих крыльями на каждый посторонний звук. А посреди Стоунхенджа он признался тебе, что человеком как таковым уже не является, поведав удивительную историю о легендарном жнеце и целой подпольной организации, ведущей надзор не только над англичанами, но и над жителями любой страны, куда когда-либо доходили ноги здравомыслящего создания. Странно, но ни отвращения, ни страха у тебя этот факт не вызвал. Но вместе с тем сознание стала во стократ чаще мучить навязчивая мысль: а что же будет, когда ты всё-таки умрешь? Нет гарантии, что после твоей смерти он тебя не забудет. Если он застал самого Робина Гуда... — Знаешь, я тебе соврала. — Неужели? — заискивающе спрашивают в ответ. — А ты научилась мне врать, милочка? — Когда сказала, что не буду думать о своем последнем дне. Рано или поздно, но я окажусь здесь, и ты с этим ничего не поделаешь... — Ты кивнула на могилы у подножия. — А когда это случится... Я бы хотела, чтобы ты помнил меня и дальше. Пятьдесят лет, сто, а может, вообще двести. Эгоистично, жутко эгоистично. Но я не хочу, чтобы то, что произошло между нами, обесценилось с первой же лопатой земли.       Этих слов достаточно, чтобы улыбка вновь исчезла с его лица. Сжав губы в тонкую нитку, Гробовщик пробормотал: — Когда долго живешь среди смертных, забываешь о том, как коротки их жизни по сравнению с твоей. Но когда среди серой массы вдруг обнаруживаешь сокровище, редчайшую черную жемчужину, ты готов на всё, что угодно, лишь бы удержать её рядом... Поэтому ты зря считаешь, что я забуду хоть одну секунду, которую мы провели вместе. С тех пор, как я встретил тебя, дня не проходило, чтобы я не споткнулся о напоминание, как мне невыносимы мысли о том, что ты когда-нибудь исчезнешь. — Точно так же, как и мне. — невесело согласилась ты. И, с пару минут помолчав, вдруг улыбнулась и твердо сказала: — Если и отдавать жнецу душу, то со смехом, с песней и только тебе. Никому больше.       В чужом горле что-то скрипнуло, словно из заводной игрушки вылетела пружина, и восприняв это как знак внимания к тому, что говоришь, ты продолжила: — Если бы ваши правила позволяли, я бы не отказалась стать жнецом и сама. Представь, как здорово: тогда бы наша чёрная нить оказалась прочней самой старой Косы Смерти! А Ангелина бы подавилась своим заключением... Жаль только, что жнецами становятся не по собственному желанию.       Ты вытянулась на траве во весь рост, уложив голову на широкие мужские колени, но не почувствовала, как перебирающие твои волосы пальцы скрючились, словно сжимая чьё-то горло. Право же, он недооценил уровень твоего отчаяния. Зато колоссально переоценил себя самого, посчитав, что подлинный Сиэль Фантомхайв наконец дошёл до того состояния, которое сам Гробовщик мог бы предложить своей возлюбленной заместо посмертия.       Но стать жницей? Он не был готов услышать такой вариант. А уж мысль о том, чтобы забрать твою душу собственноручно... Нет, нет, он не собирается совершать убийство возлюбленной во второй раз, никогда! Хотя, возможно, в твоих словах правда есть смысл? Минутная боль, но после неё — вечное блаженство... И пусть Уильям Ти Спирс давно исключил его из списков героев, права на переговоры у него пока что никто не отбирал. Его слишком тронули твои слова, чтобы просто оставить их без внимания. — Увы, дорогая, ты совершенно права: жнецами становятся по решению свыше. Но, если ты так хочешь... — улыбка вернулась на прежнее место, но в этот раз обрела страдальческие морщинки в уголках губ. — Я готов замолвить за тебя словечко перед Уильямом. Если, конечно, он всё ещё пожелает меня слушать...       От осознания того, на какой шаг он решился ради тебя, ты подскочила на колени с восторженным воплем и повисла на его шее, уткнувшись носом в чёрный гродетур. Мужчина охнул от неожиданности, но в следующий миг с коротким, отрывистым смешком похлопал тебя по спине: — Погоди, (Твоё имя). Мы никуда не торопимся. Ты ведь ещё слишком юна, и сейчас тебе самое время радоваться жизни. Неважно, сколько нам будет отведено в этом мире и сколько, возможно, отмеряют в ином. Я буду счастлив любому исходу. — Хорошо. — Вот, теперь он, хвала небесам, окончательно пришёл в себя. Заражаясь его настроем, ты позволила проказе вернуться в собственный голос. — Только если ты мне кое-что пообещаешь. — И что же? — Ах вот как, уже понял правила игры. Ну что, значит, будем играть. — Что угодно, милочка. — Никогда не меняйся. Хмурое лицо идет кому угодно, только не тебе. «Помоги мне, Магическая Семёрка! Пусть она ещё долго ничего не узнает! Мне нужно время, ещё немного времени... Ведь ложная надежда убьёт её куда вернее, чем это сделают болезнь или я сам...».       Весело расхохотавшись, Гробовщик подхватил тебя на руки и закружил вокруг своей оси. Ты немного повернула голову, стараясь снова вглядеться ему в лицо, и в этот самый миг ваши губы соприкоснулись. Сколько это продолжалось? Минуту? Пять? Час? Вечность? — пока вы вот так стояли и целовались на фоне постепенно заходящего солнца. Ни время, ни обстоятельства не имели ровным счетом никакого значения. Был только Он. Тот, кто пройдет с тобой весь путь рука об руку.       И тебя эта мысль успокаивала.