Невидимая нить

— Э-э-эй, (Твое и-и-имя!) — перед глазами мельтешила изящная ладонь, обтянутая тонким бархатом перчатки. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, кому принадлежит этот переливчатый, с нетипичными для мужского голоса нотками каприза и детской обиды фальцет. — Я уже четверть часа перед тобой распинаюсь, заснула, что ли?       Скрестив руки, над тобой нависал Грелль Сатклифф собственной персоной. Стоило поднять глаза, как жнец широко ухмыльнулся и, опустившись прямо на пол, важно кивнул, всем своим видом выражая полное согласие в который раз предоставить буйную, но неожиданно мягкую гриву в твое распоряжение. — Удивишь меня сегодня, (Твое имя)? Я нуждаюсь в этом, как никогда! Заплетешь что-нибудь совсем-совсем необычное, но только чтоб было красиво? Претенциозное, но элегантное! — все с тем же детским восторгом поинтересовалась твоя «подруга», как он сам любил себя называть.       Ты сердито вздохнула, понимая, что в данный момент семпай глух к любым желаниям, кроме своего собственного, и с рвением закопошилась в роскошных волнах алых волос. Это было делом не из легких: Грелль постоянно вертелся во все стороны, все повторяя: «Ах, луна! О, я в предвкушении! О, экстаз! Я найду тебя, любовь моя…» и в своей обычной манере от избытка чувств обнимал себя руками. Приходилось иногда даже дергать его за пряди, заставляя сидеть смирно. Порой ты только закатывала глаза, сцепляла зубы и пыталась отвлечься от преследующего вот уже два месяца неприятного наваждения, но вместо того коварная память услужливо подкидывала глазам все новые и новые обрывки…       Грелль Сатклифф никогда не противился тем знакам, что посылала ему жизнь — какими бы они ни были, он всегда к ним присматривался. Если выдавался день, когда он пребывал в хорошем настроении, он иногда рассказывал тебе о них. А заодно о своих принципах. Признаться, еще тогда в твоей душе беспокойной змеей шевелился вопрос: почему столь важной по меркам Третьего Лондонского Департамента Жнецов личности хочется общаться с новичком, только-только сдавшим экзамен и поступившим в его распоряжение? Нет, даже не так. Он сам изъявил желание взять тебя под свое крылышко. Уж не потому ли, что твои глаза были кроваво-красного цвета, который он обожал?       Эти мысли ты гнала прочь от себя, стоило только вам вместе отправиться на сбор душ. Тебе нравился необычный характер этого шинигами, но своего апогея в выражении себя он, без сомнений, достигал именно в минуты жатвы. Слегка безумный оскал, горящие азартом желто-зеленые глаза, точные, но при этом вовсе не лишенные изящества движения, обостренные до предела чувства — все это смешивалось в кипящий состав, которому позавидовал бы любой алхимик, и тогда иначе, как «Красивый и Опасный» назвать Грелля было нельзя. Для него также невозможно было представить спокойный и размеренный стиль жизни — он попросту ему не подходил. Место Алой Смерти всегда было в самой гуще событий, в центре самых безумных происшествий. Сатклифф всегда это знал. И, обладая в силу поистине звериного чутья уникальным даром видеть подноготную всех своих знакомых, прекрасно знал, что об этом знала ты: ему нравилось слушать о себе с твоей точки зрения. Иногда даже мог замолвить за тебя словечко перед начальником, если случались неудачи в работе, за что ты была ему безумно благодарна.       Что же касается свободных деньков, то в такие времена тебе начинало казаться, что жнец расценивает ваше общение как типичную женскую дружбу. А что еще думать, если он постоянно таскал у тебя косметику, некоторые наряды и, к тому же, часто просил заплести ему волосы? При этом возражать ему было крайне нежелательно: после рассказов других жнецов ты старалась лишний раз не злить семпая. Последствия могли оказаться весьма-а плачевны. По словам Эрика и Алана, этот шинигами был дик и непредсказуем — вспышек его гнева побаивались даже одни из самых смелых (но вот господин Уильям Ти Спирс явно не принадлежал к их числу). И все же тогда ты решила на всякий случай посоветоваться с Рональдом, которого считала компаньоном: повезло еще, что он не увидел в тебе девушку и, несмотря на свой веселый нрав, умел хранить секреты. Как и всегда, если сильно задумывался, тот долго ерошил двухцветную шевелюру, а затем, к твоему разочарованию, посоветовал оставить все как есть.       И оставила бы, наверно, если бы семпай вдруг загадочно не исчез. Весь департамент ломал голову над вопросом, куда он мог запропаститься. Разумеется, ты была одной из первых, кто порывался его искать, однако начальник резко осадил твое нетерпение, отправившись на поиски сам. Хотя… Надо отдать ему должное, у господина Уильяма было поразительное чутье на бездельников среди подчиненных: Грелль Сатклифф появился в Департаменте уже на следующий день после экзекуции Спирса — изрядно потрепанный, но успевший обзавестись невесть откуда добытым (и весьма нелепым) женским плащиком, который, к слову, еле-еле налезал ему на предплечья.       Собственно говоря, это было не единственной переменой. Теперь по вечерам семпай сажал тебя перед собой и, ссылаясь на то, что только ты можешь его выслушать, громко и весьма эмоционально вспоминал о каком-то человеке, которого он называл Себастьяном. Да еще о странной женщине, носившей одежду кроваво-красного цвета, в которую он, по его словам, влюбился с первого взгляда, пока был в отлучке. Эта весть повергла тебя в шок. Нет, ему, конечно, могли симпатизировать некоторые из департамента (и ты в том числе, чего, разумеется, тебе отчаянно не хотелось признавать). Да, ему точно могли симпатизировать. Он — никогда. И ощущение несправедливости в твоей душе забурлило с такой силой, что на первый же «вечер откровенности» тебя начала поедать ревность.       Нет. Не поедать. Заглатывать, как питон, и давиться. Грелль больше не брал с собой на жатву, уверяя, что справится сам, но если его постигала какая-то неудача, он мигом мчался изливать тебе душу. Ты скрипела зубами, готова была убить всех, находящихся рядом в радиусе километра, только бы больше не слышать ни о пресловутом Себастьяне, ни о Мадам Рэд, ни о ком-то еще. И все же слушала. Ради одной несчастной сказочки, когда-то брошенной тебе семпаем в порыве самолюбования. Единственного, что сдерживало тебя в последний момент перед «взрывом».       Красная нить судьбы. Этому восточному поверью Грелль доверял безгранично, никому не позволяя в нем засомневаться — это ты знала наверняка.       …С самого начала твоего существования в мире на твоем мизинце появляется невидимая красная нить, другой конец которой находится на мизинце твоей второй половинки, пусть даже ты никогда не видел этого человека. Для этой нити нет ограничений, над ней не властвуют ни время, ни обстоятельства. Она может только сокращаться, сокращаться, пока не приведет вас друг к другу и уж тогда-то навсегда свяжет ваши судьбы...       За что эта история так нравилась Сатклиффу? За то, что о любви? Или, может быть, из-за того, что нить была его любимого красного цвета? Однако когда тебе взбрело в голове спросить его в упор, он и сам не смог найти ответ на этот вопрос.       Помнится, еще тогда вы с ним в шутку проводили что-то вроде опроса: "Кого ты считаешь своей красной нитью?". Начальник отрезал, что его красная нить навсегда связала его с работой и посоветовал не тратить время на подобные глупости, отчего семпай взвыл: «Ну Уилли, так же не интересно-о-о-о!!» и после этого не разговаривал с ним неделю, что было ну очень нетипично для его болтливой натуры. У Рональда этих нитей было несколько, все они тянулись в разные стороны света, да так тянулись, что он уже успел в них запутаться. Эрик и Алан просто пожимали плечами а Лоуренс был слишком занят созданием очков, чтобы отвечать хоть на какой-либо вопрос. Вскоре дело дошло и до тебя.       Тут-то и нашла коса на камень. Об этом знал только Рональд, но он благоразумно помалкивал: ты с самого начала считала, что твоя красная нить тянется только к семпаю, несмотря на все его странности и порой диковатые предпочтения. К нему, и никому другому. Но если ты наскребла достаточно упрямства, дабы признаться в этом самой себе, то найти в себе мужество, чтобы заявить об этом ему лично, тебе бы никогда не удалось.       Сам же Сатклифф вечно варьировал свою нить то от вышеупомянутого Себастьяна к Мадам Рэд, то вдруг от Гробовщика, живой легенды среди жнецов — до своего непосредственного начальника. Его откровения неизменно сопровождались восторженными возгласами и подвываниями, которые оставили бы посрамленным самого отпетого мартовского кота, а иногда, заходясь в надуманном самим собой экстазе, он мертвой хваткой цеплялся за первую попавшуюся вещь и покрывал ее поцелуями, пока не надоедало. И обидней всего было то, что в роли "успокоительного" для него только за первые два вечера тебе довелось побывать шесть раз. Вначале ты пугалась. Потом привыкала. Потом жалела — сердце, если бы только оно у тебя еще было, давно разорвалось бы от счастья... Если бы хоть одна капля слепого восторга Грелля предназначалась тебе, а не Михаэлису-Спирсу-Гробовщику... От них тошнило, хотя ты привыкла считать, что после обращения тебе стали нипочем любые недомогания. Тошнило все равно. Но что же оставалось делать?       Отстранившись и взглядом художника, любующегося собственной картиной, окинув свое творение, ты бесцветным голосом оповестила: — Готово.       Как ты и ожидала, Грелль чуть ли не лишился остатков рассудка от радости. Впрочем, как обычно. — А-а-ах, (Твое имя), я, конечно, ни минуты в тебе не сомневался, но в этот раз ты превзошла сама себя! — восторженно вещал он, выудив откуда-то маленькое зеркальце и внимательно изучая себя в нем. — Дай же я тебя обниму! С меня новый веер и поход в оперу! Не сомневайся, у нас будут самые лучшие места: на строительном балкончике прямо над сценой! Будем следить за Карузо*. Он представляет герцога Мантуанского в "Риголетто" — о, если бы ты знала, что это за мужчина. Нрав — ну точь в точь мой Себастьян! О, мы обязаны пойти! Я вижу в этом некий символ! Знак!       Чувствуя кольцо рук Сатклиффа вокруг собственных плеч и то, как его пальцы по обыкновению быстро перебирают складки на перетянутой ремешками рубашке, ты вдруг улыбнулась. Символ, х-хе. Грелль в своем репертуаре. Пусть он опять не вполне контролирует свои движения, ты себя не простишь, если пожалуешься.       Не отпускай. — Будь мы живыми, я бы сказал, что слышу твое сердце!       Только не отпускай... А держи крепче.       Ну пожалуйста...       Потому что потеряно еще не все.       В легенде, рассказанной семпаем, тебе нравилось только одно: то, что нить судьбы нельзя перерезать. Ни ножницами, ни ножом, ни даже косой смерти. Убедившись в этом, ты избрала одну-единственную тактику — ждать. Ждать, пока укоротится нить, сколько бы времени для этого не потребовалось, благо жнецу более не свойственна смерть. И уже привычным движением открывая окно, чтобы проводить взглядом до горизонта отправляющегося за душами Грелля, ты с надеждой думала, что красная нить когда-нибудь свяжет вместе ваши жизни…