Долго и Счастливо

Когда Вилбуру исполняется восемнадцать, ему, как и всем, зажигают свечи и покупают торт. В качестве торта выступают четыре кекса из магазина, которые он разрезает напополам и укладывает кремом внутрь — так делала какая-то очень красивая актриса, — а потом составляет из них шаткую, сухую башенку, с которой постоянно сваливается последний кекс. Свечка — из большого мешка в глубине кладовки, в металлической чашечке, украдена и припрятана еще несколько дней назад: после нее весь его торт становится на вкус металлическим. Вилбур забирается на кровать с ногами, в руках с блюдечком, ножом и вилкой — теперь он взрослый! — и кромсает свой торт. Папы дома нет, но оно и к лучшему. Ровно в полночь Вилбур, с тщательно вылизанными от крема губами, сидит дрожит, как придурок, и от нервозности его немного тошнит. Он касается своей руки пальцами: он, не сдержавшись, вскрикивает и зажимает себе рот руками, когда тыльная сторона предплечья отзывается на прикосновение легким подкожным светом. А затем, когда он, нажимая на всякий случай слишком сильно, ведёт пальцем ближе к плечу, за его пальцем остаётся тёпло-красная светящаяся линия. Соулмейтов нет всего у двух процентов людей, но Вилбуру было так страшно оказаться в их числе. Он бы не удивился, если бы ему не досталось соулмейта, гребанный неудачник. Но ему досталось. Вилбур улыбается, тепло и довольно, шумно выдыхает, расползаясь пальцами по ногам: кожа отзывается искрами и всплесками, как неоновая палочка. Он пишет «привет» на животе, а потом расписывает всего себя исчезающими спиралями, листиками, цветочками, линиями, солнышками с лучами-палочками и звездами, похожими больше на ромб. Он надеется, что его соулмейту не будет обидно посреди ночи лежать на кровати в листиках и цветах — если у него вообще ночь. Он думает, что его соулмейт самый лучший, и что он сейчас улыбается из-за Вилбура, или спит и не знает пока, но всё равно улыбается во сне. Ему восемнадцать. Он уезжает из дома через год, и навсегда забывает о холодной комнате под крышей, согреваемой только боком чёрной и белой пятнистой собаки. Комната приходит к нему в кошмарах: иногда, она приближается к нему понемногу, всё ближе и ближе, когда он не может двинуться или закричать, и слёзы текут по его щекам во сне. Когда он просыпается, он хватается за свою кровать — за своё белье с ромашками, за свою плюшевую акулу, за деревянную рамку из Икеи. Он хватается взглядом за тёмный экран компьютера за столом напротив кровати, за светлые от солнца окна, за обои, белые и скучные; плечо жжётся, когда он в родную пустоту выводит на нем «помоги». Ему требуется подождать ещё два года, чтобы его соулмейт смог ему отвечать. К тому моменту эмоции, слегка угаснувшие — он давал своему соулмейту знать только изредка, скорее рутинно, точками и линиями на ладони, чтобы он знал, что Вилбур ещё жив, — захлёстывают его с новой силой. Он покупает себе кусище огромного, шоколадного торта, толстый и такой тяжёлый, что прогибается дно коробки. Он добегает до дома и пишет «ПОЗДРАВЛЯЮ!!! ПОЗДРАВЛЯЮ ПОЗДРАВЛЯЮ ПОЗДРАВЛЯЮ ПОЗДРАВЛЯЮ», везде, где дотягивается, празднуя совершеннолетие с человеком, которого он ещё не знает. Чел откликается смущённым и дрожащим «спасибо»: буквы у него круглые, как у отличника, но он явно стыдится этого, прикрываясь забористыми «I» и «T». Вилбур рисует ему на запястье сердечко, и пишет «захочешь поговорить — буду ждать». Парень не рассказывает ему своего имени. Вилбура это не удивляет. Не все, конечно, доверчивы к своим соулмейтам; и Вилбур от нетерпения подпрыгивает, как ждёт возможности расколоть его скорлупу. Ему жутко приятно, что его соулмейт тоже написал ему в первую очередь — тот признаётся: «это лучше, чем сидеть с семьёй», и Вилбур его понимает. Вилбур тратит весь вечер, расписывая ему по себе, пока почти не перестает чувствовать свои пальцы, о том, насколько же жизнь становится лучше, когда ты съезжаешь, и как легко всё это забывается, и как приятно игнорировать родителей, и знать, что они не имеют над тобой власти, даже когда в универе особенно забористая лекция, или на работе самый неудачный день. Он рисует ему спящий смайлик, и получает в ответ тёплое и круглое «Как же я рад, что наконец смог тебе написать». После некоторых мучений Вилбур пишет на себе ссылку на свой ютуб-канал. Это уже следующий день, и Вилбур долго сомневается: пиариться на себе кричит «продажный» так, как ничто другое. Но он выводит ссылку, и старается сократить свои оправдания по минимуму: вот, мой проект с моими друзьями, мы обозреваем смешные посты из реддита, можешь попробовать угадать где я, ха-ха-ха. «Смешно.» — приходит ему в ответ. «Я?» — спрашивает Вилбур, и собеседник рисует вопросительный знак, что, наверное, должно представлять из себя закатанные глаза, или даже тяжёлый усталый вздох. «То, что ты отправил мне свой канал, прежде чем отправить мне свой номер». Вилбура заливает стыдом. Он сидит посреди пары и пытается оправдаться: он предлагает отправить свой номер сейчас, пишет под задранными рукавами рубашки о том, как он волновался, и какой он глупый ходит от таких радостных новостей, и как он совсем не знает, как правильно общаться с соулмейтами. Парень явно наслаждается его беспокойством: он переворачивает это в шутку, и Вилбуру приходится зажимать себе рот посреди пары, чтобы не рассмеяться от его ленивых «Ну даже не зна-аю, я поду-умаю», колющих ему плечи и живот. «Будешь теперь писать мне на себе до конца жизни» — угрожает незнакомый адресат, и Вилбуру кажется, что это, в целом, гораздо лучше, чем не писать ему совсем. «Ты со мной флиртуешь? :)» — пишет ему Вилбур, признаться, краснея, как чёрт знает что. Сосед по парте кидает на него подозрительный (и совершенно точно полный зависти) взгляд. «И не мечтай» — пишет ему соулмейт, его округлые буквы приобретают совсем какую-то блинную форму. Вилбур слегка переживает: «Ты злишься?» — выводит Вилбур. «С чего ты взял?» «Я всегда думаю, что на меня злятся» «Дурак» — пишет ему соулмейт после минутного промежутка. А потом всё тело Вилбура начинает жечь, когда он выводит от плеча до правого бока: П Р И Д У Р О К. Вилбур думает, что он не дурак, а просто очень сильно хочет ему понравиться. «Если я буду злиться на тебя, ты об этом узнаешь» — говорит ему соулмейт — «Потому что я буду биться головой об стол» «Это не так работает! :D» — Вилбур смеётся, радуясь возможности чем-то поделиться с ним. Он уже в метро, и теперь подозрительными взглядами его смеряют соседи по вагону. «Я увижу только прикосновение к твоему телу твоих рук». «Тогда я буду бить руками об лоб. Фейспалм. Будешь ездить на работу с отпечатком ладони на лбу, как древние Майя». «Вообще-то я учусь» — поправляет его Вилбур. Не сдерживаясь, добавляет: «А сколько тебе лет?» «Сорок семь. — отвечает соулмейт, и Вилбур ржёт, — Но я потерял свои руки в страшной аварии в девяносто девятом, и мне их только пришили два дня назад. Сам-то подумай!». «Я был бы не против, — пишет Вилбур игривым текстом (с завитушками), — ездить на учёбу в отпечатках тебя». Это, к счастью, затыкает соулмейта на несколько часов. Вилбура, к сожалению, это затыкает тоже: не разобрав заранее, как много места в его голове займет такая (глупая, смешная, несуразная, почти детская) фантазия, он проводит свои несколько часов, воображая, как бы это ощущалось — если бы горячее покалывающее ощущение чужого почерка на его коже расползлось на все тело. Если бы соулмейт прижал к нему ладонь, если бы соулмейт разрисовал его повсюду, зажег его, как факел, как нежную тростиночку под напором теплого любящего огня. Вилбур решает сделать первый шаг. «Я парень.» — пишет Вилбур осторожно, на ладони, чтобы точно не вызвать своим вопросом пошлых мыслей, — «Ты тоже?» Будь проклят английский язык и его гендерно необозначенные окончания! Везде, кроме английского языка, уже давно придумали гендерно обозначенные окончания! Ну или не везде, Вилбур не уверен, он же не лингвист. «Я тоже». — приходит ответ через пару минут, — «И я догадался». «Как???????» «Интуиция, «Вилбур». К чему ты ведёшь?» Вилбур хватается руками за лицо. Вот дурак, вот дурак! «Пожалуйста не пиши всякие унизительные слова по моему телу больше». — выводит он. Хвостик у «у» выходит совсем уплывшим, — «Я забыл, что я тебе представлялся.» «Нормально». — прощает его соулмейт, — «Так?» «Тебе нравятся парни?» «Да» — Вилбур почти задыхается, но потом, в противовес его радости, соулмейт замазывает «Да» одной длинной широкой линией — скорее всего, сгибом указательного пальца, — и вместо него выводит «Нет». Теперь Вилбур задыхается от возмущения. «Это не так работает!», — пишет он, его буквы скачут по ноге, — «Ты не можешь замазать свой первый ответ!» «Какой первый ответ?» — выступает на нём невинное. Вилбур в порыве возмущения разрисовывает оба своих бедра целым роем восклицательных знаков, а в конце добавляет разозленную мордашку на коленке. Он, конечно, прощает его спустя пару минут. «Ты бы хотел со мной поцеловаться когда-нибудь?» — спрашивает он, а потом обнимает себя руками, пока на нем выступает четкое: «Да. Очень хотел». «Но ты не знаешь, как я выгляжу.» «Так мне всё равно. Мне же не нравятся парни». Вилбур фыркает. Ну конечно! Вот ещё придумал. «А что тебе нравится?» «Душа» «А у меня типа женская душа?» «У тебя типа душа человека с которым я каждый ден без которого я жить не могу» Вилбур смотрит на эту мешанину из полуоборванных слов и не может найти в себе слов. О боже. О господи боже. Его соулмейт любит его. Его соулмейт его любит. На его руке выступает «успокаивающее»: «Ладно забей» «НЕТ СТОЙ ПОГОДИ ЭТО НЕ ТАК РАБОТАЕТ» — пишет Вилбур, путаясь в собственных пальцах от волнения, от страха не успеть. Всё его тело объято ощущением новизны, захлестывающей его с головой, но еще — ощущением правильности. Его соулмейт его любит. «Вы достигли места своего назначения». Жизнь больше никогда не будет бессмысленной. Никогда. «Хочешь порисовать по мне?» — у него поздняя ночь, и Вилбур наконец предлагает ему то, что хотел так давно, — «Если ты будешь рисовать, я буду это чувствовать. Это как если бы ты меня потрогал, почти». Соулмейт отвечает ему небольшим сердечком на запястье левой руки. Вилбур раздевается, и соулмейт рисует на нём сердечки. Они чувствуются поцелуями, эти маленькие сердечки: от шеи до ключицы и по плечам, вниз по животу, где его соулмейт останавливается особенно долго, и сползающиеся по бёдрам, где силуэты делаются более длинными и расплывчатыми: соулмейт не торопится, потягивающим, мерцающим ощущением расписывая его ноги. Вилбур касается этих сердечек, пишет «да» в особенно приятных и «ох» — в тех, которые заставляют его заёрзать на простыне. Он лежит, мерцающий — в ахах, в сердечках, и охах — и таким образом полностью сбивает свой режим. Его соулмейт оказывается Шлаттом. Вилбур узнаёт что Шлатт живёт в Америке; но точный адрес всё ещё остаётся ему недоступен. Вилбур, в свою очередь, упоминает Великобританию, и получает в ответ длинное и без запятых: «конечно я знаю о господи боже ты вообще видел как ты писал». После чего, короткое: «oi, mate». Вилбур думает, что это не смешно, и даже качает головой в осуждении; но всё равно не может сдержать улыбки. Вилбур узнает имя Шлатта, когда Шлатт пишет ему свой ник в Дискорде, а потом кидает ссылку на Майнкрафт-сервер и говорит «Я тут с парой человек создал. Хочешь поиграть?» Вилбур гладит ссылку курсором — осторожно, как что-то бесценное и хрупкое, — выдыхает и нажимает на звонок. Он заходит, слышит голос Шлатта — он знает, что это голос Шлатта, потому что каждый кусочек его тела кричит ему об этом, — такие же паузы, такие же точки, он круглый и мягкий, с острыми t и i; а ещё потому, что когда Шлатт говорит, его кружочек в Дискорде загорается зелёным светом. Вилбур выключает микрофон, отходит в другую комнату и очень громко пищит в подушку. Его лицо и уши горят и пылают от перевозбуждения: он настоящий, он реальный, он живой. Он рисовал на мне сердечки. Он считает меня дураком. Он живой. «Вилбур, ты здесь?» — приходит уведомление в Дискорде от человека, которого Вилбур ещё не знает. Кажется, его зовут Тед. «МГМ» — пишет Вилбур, и, перебарывая себя, возвращается в игру. — П-привет всем. — выговаривает Вилбур, и его голос одновременно ломается, пищит и хрипит. Ему кажется, что его краснота вот-вот втечет в микрофон, перетечет на экран и станет видна и очевидна всем. Повисает молчание, но потом: — Я ведь так и говорил, что ты британец! — восторженно вопит Шлатт. СМП-Лайв идёт на ура: за первую неделю Вилбур смеётся столько, сколько не смеялся за последние пол-года; а когда он наконец решается показать своё лицо в вебке, этот храбрый поступок встречается гулом оваций от участников всего сервера. Шлатт учится покрывать его отпечатками ладоней. Шлатт узнаёт, когда у него утро, и занимается этим по утрам: облапанный, перетроганный, цветущий красным на шее, на запястьях и на плечах, Вилбур едет на учебу, прижавшись лбом к холодному металлическому столбу в вагоне метро. Следы смываются ещё на половине дороги к университету, но ощущения остаются: Вилбур берёт себя в руки, когда понимает, что начинает глобально заваливать пары, потому что его розовые мечты встают всем своим сахарно-ватным телом между его глазами и доской с определениями. Каждый раз, когда Шлатт спрашивает его: «Всё хорошо?», Вилбур умоляет: «Ещё». Вилбур слышал о желании принадлежать своему соулмейту, но даже не представлял, что оно будет настолько сильным. Он хочет быть красным, всё время, без перерывов, постоянно. Он хочет чтобы на его теле и просвета светлого не оставалось. Когда они со Шлаттом оказываются наедине: их квадратноголовые, очень похожие друг на друга фигурки топорно перемещаются вверх и вниз, — даже его молчание для Вилбура кажется целой повестью, его вздохи — симфонией, его смех — целым персональным раем. Он чувствует Шлатта каждой порой своего тела; он вдыхает его кожей, как вдыхают земноводные, и думает о том, как ему повезло, что он и его соулмейт говорят на одном языке, живут в совсем недалеких странах и любят одних и тех же парней — потому что весь сервер слышал слишком уж страстную речь Шлатта про Киану Ривза в роли Нео из Матрицы. Он так счастлив, — убеждает себя Вилбур, — и достаточно счастлив, чтобы не видеться с ним вживую, и всё равно наслаждаться жизнью по полной. Они увидятся на Твичконе, и на Твичконе их никто не заподозрит, и надо будет только подождать. Но Твичкон почти через пол-года. Вилбур готов ждать: он ждёт почти две недели, когда Шлатт наконец пишет ему: на этот раз пишет в Дискорде, а не выводит на его руке: «Знаешь, хер с ним, с этим Твичконом, давай увидимся сейчас». Вилбур покупает билеты, не раздумывая, не сомневаясь, и только совсем немного боясь. В самолёте, за пятнадцать минут до приземления, когда спичечные домики и асфальтовые шоссе слепящего Лос-Анжелеса становятся видны из иллюминатора, в который Вилбур подглядывает из-за плеча своего соседа, он дрожит так крупно, что почти чувствует вкус день-рожденьевского капкейка с обсохшими краями и разноцветной посыпкой, оставляющей на его языке синие и желтые следы. Когда Шлатт высматривает его в толпе и обнимает его так крепко, что у Вилбура чемодан выпадает из рук, Вилбур плачет внутри. Вилбур плачет, потому что это всё, как он когда-то раньше умел реагировать; но теперь он смеётся, — о, теперь он смеётся, и шутит про то, что Шлатт в жизни ниже, чем на фото. Шлатт признаётся, что прибавил себе гордые полтора миллиметра. С чемоданом, заброшенным в номер с диким кондиционером, в кедах и кроссовках, они шатаются по центральным шумным улицам и ржут до упада с каждой идиотской шутки про член. Они — самые громкие на улице; они врываются в магазинчик с мороженым, распаренные и потные, и спорят о том, имеет ли право на существование мятное мороженое и обычный пломбир. Вилбур хочет обнять его так, что болят зубы — он хочет обнять его снова, и снова, и снова, он хочет упасть на него, как это делают в романах, но сделать это намеренно; он хочет тест на доверие, он хочет упасть и оказаться в его руках. Он хочет рассказать Шлатту, какого это — быть с ним, как это хорошо и как это невыносимо, и как Вилбур с ним — соленый и некрасивый, и насколько ему всё равно. Никаких прикосновений: ничто не светится в Вилбуре красным (только его щёки), ничто не отзывается щекоткой или знакомым покалыванием на шее и на груди (только его смех); для постороннего мира они бы отлично сошли за хороших друзей. Но Вилбур никогда не был так счастлив. Он никогда не был настолько счастлив. Когда они возвращаются в съемный номер и целуются, Вилбур, взмыленный и дрожащий от смеха, тает в его руках. Ничто не щекочет, ничто не жжется, но ощущение настоящего, живого поцелуя, ощущение Шлатта, ощущение рук в его руках — самое лучшее, что было у Вилбура за всю его жизнь. Вилбур не знает, насколько Шлатт — его назначенный богом соулмейт, а насколько — просто парень, которого он любит, и который никак не может определиться, как правильно писать «because». Но здесь, — в его объятиях, с шуткой во рту, которая приходит к нему ровно посредине поцелуя, вцепленный в него, как две запутавшиеся в звеньях друг друга цепи, Вилбур чувствует себя самым благословлённым человеком на данной богом зелёной Земле. Поэтому так.