Долго и Счастливо

— Нет. — глаза у Вилбура широко раскрытые, лицо бледное, как мел, губы сжаты в ужасе. Очевидно, он только что услышал что-то, что нельзя повторять, — Ты шутишь. Ты же шутишь, верно? Скажи мне, что ты шутишь. — Ноуп. — Шлатт облокачивается на столешницу: руки в замке, на лице распластана ухмылка. Только за эту ухмылку Вилбур готов подвергать сомнению всё, что он говорит, снова, и снова, и снова, как назойливый адвокат, — А что не так с моим способом готовить какао? — Что не так… Что… Да всё! — Вилбур взрывается — больше потому что ему хочется взорваться, чем потому, что он в самом деле чувствует злость. Шлатт никогда не перестанет его удивлять, — Нельзя варить какао, засыпая порошок в горячую воду! Это неправильно! Это идет против самой природы какао порошка! — он втягивает воздух через зубы и добавляет, — Кроме того, это попросту отвратительно. — Но это мой фирменный способ. — Шлатт лениво отсоединяется от столешницы и складывает руки на груди, — Хочешь, проведу тебя через мой творческий процесс? — О, конечно. — Вилбур наигранно передразнивает его прищур, облокачиваясь ближе, — Только с одним условием. В конце тебе придётся выпить то, что ты намешал. — А для чего, ты думаешь, я его мешаю, ты… — Шлатт прерывается с резким, коротким вдохом, который Вилбур почти что чувствует на своих губах; и его интонация не становится ни на долю менее любящей, когда Шлатт выпаливает, — идиотина? — Лично я бы это пить не стал, даже чтобы доказать свою тупую позицию. — Вилбур неумолим. Шлатт несерьёзно вздыхает и обводит пространство рукой. — Окей, добро пожаловать на мою кухню. — он кладёт руку ему на талию и командует, — Сдвинь с моего пути свой массивный зад. Вилбур перемещается в сторону — исключительно из любопытства, — и готовится взирать это чудо, и не ржать раньше времени, потому что тогда к концу ржача у него совсем не останется, и он будет ползать по полу и сипеть так, как будто у него астма — ну вы знаете, как в альбоме. Шлатт тем временем адресует воображаемую аудиторию. — Сегодня мы все вместе будем готовить какао. Этот простой напиток был тысячелетиями популярен в кухнях… Америки, чтобы в этот чудесный день появиться на ваших телеэкранах. Приступим же к готовке. — Ты знаешь, что даже при самых щедрых расчётах Америке чуть больше пятисот лет? — подсказывает Вилбур, уже удобно облокотившийся на столешницу, и уже прижимающий палец ко рту, на случай если его прорвет. — Пункт первый, — успешно игнорирует его комментарий Шлатт, и только смущенная улыбка, как молния, мелькнувшая в уголке его губ, подсказывает Вилбуру, что Шлатт в самом деле услышал его корректировку, — Кипятим воду. — он снимает электрический чайник с подставки и тащит его к раковине, — Наполните чайник холодной водой, около трёх четвертей от максимального объема чайника. Вилбур, который вполне легко сживается с ролью массовки в этом импровизированном кулинарном шоу, подносит ко рту воображаемый карандаш. — И на чём основана твоя система мер? — спрашивает он заинтересованно. — На твоей матери. — Вилбура прорывает с этой нелепой шутки совершенно неприлично. Он валится на столешницу и ржёт в неё же, рассыпаясь волосами по поверхности, — Теперь… — Шлатт едва сдерживает смех, гы-гыкая себе в усы, и Вилбур умирает ещё сильнее, — Теперь мы создадим заготовку для какао. Возьмите свою самую большую кружку, моя — вот эта, с надписью «гордый отец». — Шлатт снимает кружку с посудомойки и подносит её к воображаемой камере. Вилбур поднимает голову со стола и указывает на Шлатта пальцем. — Гордый папочка. — тянет он. — Закрой рот. — ворчит Шлатт беззлобно, — Я тебя зацензурю. Теперь, добавьте в чашку около двух чайных ложек сахара и одну ложку какао. Немного помешайте. — А ты планируешь добавлять эту… — от смеха Вилбур дышит слишком тяжело, чтобы концентрироваться, и поэтому у него никак не выходит довести предложение до конца, — Ну эту… —Что? — нетерпеливо переспрашивает Шлатт. —Корицу? — Вилбур во всей своей красе: щенячьи глазки, гигантские и огромные, рот, стянутый в одну зажеванную ярко-розовую полоску для сдерживания смешков. Шлатт не может не наслаждаться видом. Он буравит его угрожающим взглядом, прежде чем вздохнуть. — Притворюсь, я этого не слышал. Окей, после того как вы всё размешали, нужно дождаться, пока закипит вода. — он разворачивается к Вилбуру, опуская обе ладони на столешницу позади себя, и Вилбур улыбается ему так, как будто заготавливал для него эту улыбку. Шлатт знает, что это не так. Вилбур улыбается только потому, что ему этого хочется — по крайней мере, когда дело заходит о Шлатте, — А пока что мы можем обсудить насущные вопросы. Как насчет изменения климата? Вилбур послушно и внимательно кивает. — Да, конечно, давай. Шлатт со вкусом разжевывает улыбку. — Дамы и господа, двадцать минут сегмента о том, как я ненавижу бумажные трубочки. — Нет, нет, подожди! — подкошенный ужасом и обезоруженный, Вилбур изо всех сил пытается найти выход из ловушки, в которую только что сам себя загнал, — и это на центральном телевиденье! — Это не то, что я имел в виду! Не надо! — Боже, Вилбур, ты такой привереда. — упрекает его Шлатт, но его рот просто не может перестать улыбаться, — О чём ты хочешь поговорить? — Как насчёт… — Вилбур задумывается, постукивая указательным пальцем себе по подбородку, — Так, ты же знаешь, что в каждом рецепте есть вот эта ненужная вступительная реакция, где автор такой: «когда мне было пять лет…» — Вилбур пародирует чей-то настырно высокий голос, пока пародия не превращается во вполне очевидную, — «моя мамочка заставляла меня исполнять маленький танец»… — «Теперь мамочка умерла», — подхватывает Шлатт, — «Но я всё ещё люблю танцевать маленький танец!» — «И вам он может понравиться тоже!» Повисает пауза. Они оба неловко смотрят друг на друга. — Я не помню, что дальше. — наконец сознаётся Шлатт. Вилбур кивает. — Да, там дальше трудно продолжать. — А я думал, что ты певец. — наигранно удивляется Шлатт, — Так может, споешь? —Нет, уфф, ни за что. — Шлатт с удовольствием наблюдает, как Вилбур при мысли об этом стыдливо поджимается всем телом, —Возможно, не сегодня. — Дело твое. — Шлатт кивает ему, пока чайник за его спиной булькает и пищит, возвещая о том, что разговорная секция шоу подошла к концу. Шлатт возвращается к своему «Гордон Рамзи по скидке»-образу, — Теперь, когда вода закипела, налейте немного воды в чашку, — что он и делает, едва закрывая водой горку какао и сахара на дне, — потом… размешайте, налейте еще и опять размешайте. Продолжайте, пока не заполните чашку. — следующие несколько минут проходят в сосредоточенном помешивании. Вилбур, стоит отдать ему должное, не отвлекается, — Вот и всё! — Шлатт торжественно взмахивает ложечкой, и пара горячих мутных капель приземляются на пол, — Приятного аппетита. И хорошего настроения. — А что насчёт молока? — подаёт голос Вилбур. По его лицу, каменному и почти трагично спокойному, как у певца в холодном церковном хоре, видно, что за это время он почти поборол свой смех. — Ну, если ты хочешь, чтобы в твой напиток кончила корова, это только твоё дело… — Вилбур, не сдержавшись, рассыпается в своём неугомонном хихиканье, потому что шутка тупая, что просто невозможно. Шлатт с удовольствием созерцает плоды своей работы — и те, которые в чашке, тоже, — Тем не менее, свой какао я пью как мужчина. — твёрдо добавляет он, — Никакого молока. Никаких сливок. — Корица? — на последнем издыхании пытается пропищать Вилбур. — Ты думаешь, здесь есть место корице? — Шлатт окидывает его взглядом белоголового орла из американских пропагандистских плакатов времен холодной войны (странно специфично, но очень действенно), — В этом совершенстве? Повзрослей. Вилбур валится на пол. Шлатт подносит чашку к своему носу. —М-м-м. Вкуснотища. — Ага. Ещё бы. — оклемавшийся Вилбур поднимает свою тушку с пола, хотя его грудь все еще сотрясают беззвучные смешки, — А теперь выпей это. Что Шлатт и делает. Он хотел бы сделать большой-пребольшой глоток, назло этому придурку Вилбуру, опирающемуся на столешницу одной рукой и оглядывающему его с поразительно умильным выражением лица; но тогда он обожжет язык. Поэтому Шлатт отпивает своё какао так, как отпивал бы свой кофе. Что, он ещё не рассказывал вам, как готовит кофе? — Чёрт. — кивает Шлатт сам себе, — Очень вкусно. Ты правда думал, что я обманул тебя, когда я сказал, что я такое пью? — добавляет он в адрес Вилбуровского лица, полного ужаса и мыслей о том, что возможно, отношения у них вообще не такие крепкие, и человека перед собой он никогда до конца не знал, и что не поздно собрать Шлаттовские удобные толстовки и немного своих вещей и съехать обратно к маме. — А теперь расскажи мне, откуда ты взял этот проклятый рецепт. — требует он. Шлатт немного грустнеет, но только чуть-чуть. Чтобы не грустнеть сильнее, он накрывает пальцы Вилбура своей рукой. Вилбур не отказывается. — Ты точно хочешь об этом слушать? Это из категории моих дерьмовых историй про семью, знаешь, — он хмыкает, — эти истории. Вилбур знает. Они оба знают, что это значит. А точнее чего это не значит: ничего хорошего. Но Вилбур улыбается ему ободряюще и мило, а потом кивает. — Думаю, я умру без этих историй. Давай, делись. — Окей, если вкратце, в детстве мне запрещали готовить. Моя мама боялась, что это сделает меня женственным, а мой отец… думаю, не смог бы сделать себе сендвич, если бы от этого зависела его жизнь. Что достаточно херово сочеталось с тем, что они пропадали целыми днями, и у меня иногда была готовая еда, а иногда у меня была сухая лапша три дня подряд. — Вилбур переворачивает ладонь так, чтобы сжать руку Шлатта в своей, и двигается к нему ближе. Шлатт выдыхает, — А я очень любил какао. Моя мама приготовила его один раз, и мне жутко понравилось. Привычки гуглить у меня тогда не было, да и сам я боялся того, что произойдет, если я всерьез попробую готовить, поэтому я намешал то, что я представил, как какао, и выдумал рецепт сам. Когда это оказалось отвратительным, я просто добавил больше сахара. Все можно исправить большим количеством сахара, по крайней мере, пока ты ребенок. Я пробовал добавить корицу, но поверь мне, с ней было еще отвратительнее. Шлатт останавливается передохнуть. — Ох. — соглашается Вилбур, — Похоже, ты в самом деле нашел идеальный баланс ингредиентов в рецепте. И как это я раньше не понял. Шлатт немного усмехается. — Дальше был колледж. — рассказывает он, — В колледже все, что можно сделать за пять минут, съесть и не отравиться становится частью регулярного меню. Так что я продолжил пить какао в этом виде. Я почти забыл, что у како может быть другой вкус, пока однажды не заказал его в Старбаксе, и он был на вкус как сахар и молоко. Ему, конечно, не хватало моей глубине вкуса. — Хорошо, что теперь, когда выйдет программа, они смогут поучиться твоему мастерству. — поддакивает Вилбур. — И, поскольку идеал был достигнут, я так никогда и не научился. — заканчивает Шлатт, ирония сочится из каждого его слова, — Я все еще пью это иногда. — А ты когда-то пробовал приготовить какао нормально? — уточняет Вилбур без шуток. — Пока я не смотрел, какао вытекло из турки и прижгло турку дном к плите. — делится Шлатт, — Активировало детекторы дыма. Мне пришлось облить турку водой и потом отдирать ее ножом. — Оу. — кивает Вилбур ошеломленно, — Да. Слушай, может, твои родители тебя прокляли? — С таким количеством крестов в доме? — кивает Шлатт, — Не удивлюсь. Вилбуру не хочется молчать в ответ. Признание рвется из него, жжет ему грудь. Шлатт знает, что Вилбуру есть, что сказать, и он сжимает его пальцы своими, чтобы быть рядом. Это никогда не весело — говорить о таком. Это никогда не просто. Но… Вилбур вцепляется в его пальцы в ответ своими, и значит, он готов говорить, а Шлатт готов слушать, и это всегда немного важнее, чем семейная дрянь. — Знаешь… я думаю, это неважно, что ты не умеешь его готовить. — говорит Вилбур от всего сердца, — Я думаю, это важно, что ты попытался. Если бы мой отец попытался сделать мне какао, и оно вытекло, пригорело, и было на вкус и цвет как твой… коктейль из грязи, это все равно было бы лучше, чем ничего. Теперь они наконец могут помолчать. Переварить сказанное. Слова о том, что всем было на них обоих всегда плевать, довольно плохо идут с кофейной жижей, пускай и домашнего приготовления. Желудок сжимается. И горло першит. — Лучше, чем ничего? — Шлатт пытается улыбнуться, но улыбка мигает где-то внутри него, как потерянный между холмов фонарик, который не получается нащупать в темноте, — Ты так уверен? — он двигает к нему чашку, — Попробуй. Вилбур берет чашку в руку и скептически наклоняет ее из стороны в сторону. Жидкость оставляет на стенках след цвета мокрой пыли. — Как думаешь, оно живое? — севшим голосом спрашивает он. Его руки дрожат; на поверхности чашки расплываются круги. Шлатт осторожно забирает от него какао. — Не знаю. — Шлатт нащупывает свою улыбку, и теперь она светится в его рту мягко, как ночник, — Но здорово, что ты живой. Что-то внутри Вилбура ломается. Что-то распадается на две половины, с хрустом, сыпя щепками со всех сторон. — Зато теперь мы есть друг у друга. — выговаривает Вилбур задавленно и почти мокро, — Чтобы беречь и чтобы заботиться. Друг о друге. Как два идиота. — Я обещаю тебе быть самым идиотским идиотом для тебя. — говорит Шлатт, и Вилбуру, холодному, плавающему в пространстве, кажется, что Шлатт так близко, что он немного внутри Шлатта, и Шлатт немного внутри него, — Я обещаю заботиться о тебе так сильно, пока тебя не затошнит и ты с тоской не станешь вспоминать времена, когда у тебя было личное пространство. Я узнаю про все твои дела. Каждый день. Обещаю. — Окей, чёрт, просто дай мне это. — Вилбур вырывает чашку из рук Шлатта и мужественно отхлебывает. С трудом сглатывает. Кивает, — Ага. Вот ведь гадость. — Справедливо. — Шлатт пожимает плечами практически с облегчением, обратно сжимая кружку в руках, — Я вообще не ожидал, что ты попробуешь. — Я никогда не разрешу тебе целовать меня после того, как это побывало у тебя во рту. — предупреждает Вилбур. — Никогда-никогда? Совсем никогда? — уточняет Шлатт. Вилбур наблюдает за тем, как Шлатт перебирает пальцами по ручке кофейной чашки и лыбится хитро; и немного уступает ему. — Ладно, только через пять минут. — Один. Вилбур наклоняет голову. Ему же не послышалось? — Что ты делаешь? — Два. Вилбур прижимает ладонь ко рту. — Ты же не серьезно. — Три. — Ты считаешь? — Вилбур даже не знает, рассмеётся он сейчас или попросту закричит, —Мои пять минут? — Четыре. — Шлатт меланхолично отпивает из своей чашки. — Нет, только не пей его снова! Каждый раз, когда ты пьешь, таймер перезапускается. Шлатт бросает на него один короткий взгляд и вдыхает. — Один. —О боже мой, заткнись, ты… Мх! — Вилбур упирает сжатые кулаки в боки, и его щеки удивительным образом розовеют, — Ты невыносимый. Мы расстаемся. Дай мне уже себя поцеловать. Шлатт отставляет кружку и тянется к нему, и тогда — Вилбур, конечно, никогда не признается в этом, но он целует Шлатта прямо в его испачканные какао губы. И ещё раз. И ещё.