Долго и Счастливо

Аплодисменты затихают за один номер до его очереди. Вилбур поднимается за кулисы: привычно сковывая свой шаг, взбираясь по маленьким, но крутым ступеням; привычно прогибаясь, чтобы не удариться о балку, на которой всегда стоит какой-то задник (на этот раз это замок для «Волшебника Страны Оз», который ставят младшеклассники), придерживая гитару рукой. Во всей школе нет более знакомого и близкого ему места, чем сцена; но он всё ещё боится её подсознательно, как строгого родственника или учителя, которого сегодня назначили судьей. С такой же четкостью, с которой он мог воспроизвести в памяти пыльный и деревянный запах сцены, он смог бы воспроизвести скребущую в горле тревожность — почему-то её называют «боязнью сцены», но Вилбур совсем не боится, он хочет: так сильно, что руки дрожат. Сцена знакома ему, он знаком сцене, и им обоим взаимно знаком зрительный зал; но именно поэтому от него с каждым разом ждут большего. Ожидание выше — вердикт строже. Две маленькие девочки в костюмах цыпленка и яблочка («Какие интересные подтексты! Параллели! Явно социальный перфоманс») заканчивают свой неуклюжий танец, и, смущенные аплодисментами, упрыгивают за кулисы. Ники, ведущая с розовыми волосами, возвращается со сцены, только что объявив его номер: и за «наш следующий гость не требует представления», вписанное, Вилбур уже представляет, тем, кому он завтра руки оторвет. Она передаёт Вилбуру микрофон из рук в руки, шепчет «удачи», — совершенно не по-театральному! — и Вилбур являет свое длинное тело с гитарой софитному свету и поразительно радостной его видеть толпе. Одно из основных правил сцены, которые Вилбур сам себе придумал: развлекай себя сам. Зрителям будет весело только если тебе будет весело. Он делает маленькие вещи, которые помогают ему расслабиться и настроиться: он вытаскивает на сцену стойку для микрофона, растягивает ее на свой уровень, включает микрофон и постукивает по нему пальцами; бормочет «раз-да, раз-два», машет ладонью и притворно заслоняет глаза он вспышек фотоаппаратов. И как его еще не отчислили? — Спасибо, спасибо, дорогие друзья и фанаты, я буду здесь весь день. — Он будет! — выкрикивает кто-то из толпы, кто-то из театральных, но Вилбур слишком нервничает, чтобы вспомнить, кто, — Он вообще редко слезает со сцены. Вилбур реагирует на шутника парочкой саркастично-медленных хлопков. — Как вы все меня уже знаете, — обращается он к благодарной публике, — я Вилбур Сут, иногда достаю свою гитару, иногда меня за это даже не просят убраться со сцены! — пара человек смеются, но Вилбур считает, что это только потому, что они в него влюблены, — Обычно я играю веселый тупой мусор, но сегодня — простите, фанаты веселого тупого мусора, — эта новость встречается «бу-у!», голосом, который Вилбур, опять же, очень хорошо узнает, — будет кое-что другое. Эта песня очень много значит для меня, поэтому если вы придержите свои выкрики до конца моего выступления, я буду очень вам благодарен. На этот раз никто не кричит. Одно из официальных правил сцены — не из тех, которые придумал Вилбур — это не смотреть в зал: расфокусируй взгляд, смотри на дальнюю стену, но держись прямо и не смотри никому в глаза; чужая реакция может отвлечь. Сегодня Вилбур надеется нарушить это правило: он шарит глазами по залу, пока не находит единственного человека, на которого он хочет сегодня смотреть. Он смотрит на Шлатта и сталкивается с ним глазами. Шлатта, который не выкрикивал. Шлатта, который не завывал. Шлатта, серьёзного и внимательного, который коротко улыбается Вилбуру, потому что думает, что Вилбур волнуется из-за выступления и нуждается в его поддержке. Шлатта, который не знает, что Вилбур на самом деле волнуется, но совершенно по другой причине. Сегодня всё, на что он хочет смотреть — это Шлатт. Вилбур негромко откашливается, отодвигаясь от микрофона; воздух вокруг него жужжит от выдохов, перетираний ног друг о друга, ненамеренного скрипа стульев, шепота, — но всё это стихает, когда Вилбур перебирает свой первый аккорд. C, G, D, Em. C, G, D. Ну, поехали. Он придвигается губами к микрофону — почти касаясь, как к очень осторожному, ревностному любовнику, как к лесному животному, как к бабочке, севшей ему на плечо — и начинает петь. Это не прям песня-песня — скорее, лоскутное одеяло из шуток, моментов, битов из середины и без конца, серьёзных признаний, важных слов, идиотских подъебок и сворованной ручки, которую он теперь всегда хранит в своём рюкзаке. Она про засушенные цветы между страницами тяжелой книги, и про наконец-то заведенный дневник, потому что после стольких лет ему наконец есть о чем туда писать, и про то, как Вилбур неделями притворялся, что боится червяков, чтобы когда его, злорадно хихикая, наконец-то потащили на рыбалку, он посмотрел со спокойным презрением на розовое скользкое создание в чужих пальцах. Она про то, как это трудно — находить темы для разговора, когда так много ты хочешь про человека узнать; и как легко — находить их, когда вы уже поговорили, казалось, вообще обо всём. Она про то, как человек посмотрел ему в глаза и сказал «ты рисуешь самые лучшие ананасы в мире», и про то, как они сидели и болтали ногами в озере на частной территории, а потом убегали от собак. Она про то, как однажды Вилбур пришёл вытаскивать своего пьяного вусмерть друга с чужой вечеринки, а человек, с которым они «только говорили» уже держал его голову над унитазом, и приносил ему воду, и когда Вилбур дрожащим голосом спросил, за что ему такое счастье, улыбнулся и ответил: «За этим и нужны друзья!». И как Вилбур, сдерживаясь так, как только можно, почти сказал: «Знаешь, с этим будет трудно, потому что я уже, кажется, пиздец как влюблён в тебя». А потом человек делает ещё тысячу тысяч вещей, которые не вмещаются в эту песню, и торчат из нее, как кексики на день рождения его матери, в которые они добавили слишком много дрожжей; которые вмещаются только отсылками, парой слов, шутками, понятными только двум людям на всем белом свете, или не вмещаются вообще, но их дух витает над словами; эта песня одержима таким коробом, таким комом совместных воспоминаний, ярких и цветастых, и таких тяжелых, таких ядовитых, что одна капля способна убить лошадь («да, конечно, ты очень круто выглядишь с сигаретой, но это не стоит того, чтобы ее зажигать»). В этой песне есть всё, кроме имени. Но его и не должно там быть. Пока Вилбур поет, он думает о том моменте, когда всё было наоборот: когда Шлатт выступал на сцене, а Вилбур пришёл туда с друзьями, потому что за вход полагались бесплатные брауни. Пять долларов за входной билет плюс брауни с посыпкой: это был вечер чего-то, организованный за два дня в помощь фонду чего-то там; и он происходил даже не в актовом зале, а в музыкальной комнате на втором этаже. Шлатт рассказывал шутки со сцены: они были короткими, почти бессмысленными, но Вилбур, удивив и себя, и своих друзей, ржал над ними до слёз. «Наверное, я влюблен в этого чувака» — поделился он, вытирая настоящие, сука, слезы со своих глаз, и его друзья только покосились на него неодобрительно. «Что!» — сказал тогда Вилбур, — «Я всего лишь пошутил!». А потом в класс ворвались его, Шлатта, бейсбольные братаны, назвали всех их задротами, ударили кулаком по цимбалам, пихнули Шлатта в плечо и сказали, что закрывают кабинет. Лицо Шлатта приобрело каменное выражение, в котором оно находилось обычно: бледное, с поджатыми губами; но он не сдвинулся со сцены, сжимая в кулаке микрофонную стойку — от злости, или, может, от страха. Ворча, но не слишком, все двинулись из кабинета, пока бейсбольные братаны, гы-гы-гыкая, выключали свет и запирали дверь. Шлатт остался на сцене, один, в темноте. Вилбур тогда не лазил по деревьям уже почти год, но в ту минуту он, едва соображая, пронесся по ступеням вниз, оббежал школу, а потом взобрался по дереву, опираясь на тонкие ветки — он тогда был очень легким, — ловко, как мартышка. Шлатт без разговоров открыл ему окно. Ими обоими не было сказано ни слова. В абсолютном молчании, но с самой счастливой улыбкой в обе щеки, Вилбур притащил стул с конца класса и уселся прямо перед сценой. Нерешительно, Шлатт поднёс к губам микрофон. — Как-то мне приснилось, что я съел огромную зефирку. — проговорил он. И Вилбур залился таким счастливым смехом, что стул под ним заскрипел, казалось, тоже посмеиваясь ему в унисон. — Что, грёбанный Шлатт всё ещё там? — послышался чей-то громкий голос с улицы. Пауза, а затем: -А Вилбур что там делает? Вилбур даже не отвёл взгляд. Шлатт рассказывал, и рассказывал, и рассказывал ему шутки, потом сменил тему и добавил туда несколько анекдотов, а потом выдохнул, уселся на край сцены и торжественно изрёк: «всё». Вилбур очень торжественно ему похлопал. Он просидел в этой комнате с Шлаттом от темноты до темноты такой степени, что они едва видели лица друг друга, наотрез отказываясь выходить, пока охранник не заметил их в окно и не выпустил их на волю. Когда Вилбур попытался поднять эту ситуацию со Шлаттом — одно из его лучших воспоминаний из средней школы, — Шлатт не казался таким уж воодушевленным. Он сказал: «Знаешь, я всегда хотел задать тебе один вопрос», — и когда Вилбур, ожидающий «Почему мы еще не замужем?» (ну не совсем, но ладно, он мог помечтать), наклонился к нему, Шлатт сказал просто: «Почему?». Почему ты это сделал? Почему не оставил меня? Зачем тебе я, что ты мог получить от кого-то такого, как я, со своим микрофоном, и со своим спортом, и своими нелепыми шутками, из которых я произносил только половину? В своей голове Вилбур вспоминает свой нелепый ответ тогда: нелепый, такой нелепый, такой неподготовленный, что даже вспоминается он со стыдом. Вилбур представляет, что, спустя столько лет их дружбы, он отвечает Шлатту на этот вопрос сейчас. Он представляет только его и Шлатта, в тёмной комнате с деревом за окном, на которое, Вилбур уверен, он уже слишком тяжёлый, чтобы забираться. Он представляет, как играет ему эту песню, ему одному, видя от его лица только контур: его брови, его губы, его ресницы, дрожащие едва-едва. Как говорит: «Я знаю: если бы я сказал, что люблю тебя, ты бы спросил, почему. Вот: вот, почему.» Когда Вилбур перебирает последний аккорд, позволяя своим пальцам задержаться на струнах на мгновение-два больше, растягивая последние ноты, он закрывает глаза. Он закрывает глаза, потому что ему кажется, что он вот-вот заплачет прямо на сцене, перед всей школой. Он уже пару раз плакал на сцене, но никогда, конечно, не так. Не некрасиво. Не по-настоящему. Толпа, разумеется, сходит с ума. Вилбур вытирает глаза и старается не всхлипывать. На подъеме эмоций, своим потершимся от невыплаканных слез голосом, он спрашивает в микрофон: «Вы когда-нибудь любили кого-то настолько сильно, что ваше сердце готово было разорваться на тысячу кусочков?» — Чёрт возьми, да! — выкрикивает на этот раз кто-то, чей голос Вилбур не может опознать, и он улыбается: если не театральные, значит, искренне. — Вилбур! — просит девушка (девочка? На вид ей вроде пятнадцати), — Сыграй нам еще что-нибудь! Хотя бы одну песню, ну пожалуйста! — Не сейчас. — Вилбур уже вытер слёзы, и теперь он, наклонившись вперед, сканирует зал, потому что Шлатт куда-то делся, и вряд ли это может значить что-то хорошее, — В другой раз, хорошо? Может, после концерта что-нибудь сыграю. Девушка улыбается во все ее очаровательные щечки, и Вилбур возвращает ее улыбку. Ему нужно сосредоточиться и посвятить сцене еще пару секунд. Он быстро, по-театральному кланяется — конечно, в пояс, — ему хлопают еще раз, а потом он вешает гитару туда, где, он знает, ее никто не тронет; кладёт микрофон на край пианино за кулисами и сбегает со сцены. За его спиной на сцену поднимается Ники, одаривая его вежливыми беззвучными хлопками по микрофону, как делают все ведущие, но он этого уже не видит: он проталкивается через толпу и ищет Шлатта: глазами, ушами, всеми чувствами на свете, потому что все они знают Шлатта наизусть. А что, если он уже ушёл? Вилбур, конечно, просил его остаться на песню, но что, если он ушёл сразу после неё? Но когда Вилбур выбирается из душной и пропитанной духами и пылью со сцены громкой экосистемы актового зала, и погружает свое тело в куда более прохладную, куда более тихую и практически безлюдную экосистему школьных коридоров во время большого праздника, Шлатт уже стоит там. В безлюдной экосистеме, прислонившись к стене. При виде него сердце Вилбура начинает вибрировать так сильно, что странно, как оно не выскальзывает у Вилбура изо рта и не кладется прямо в ладони Шлатту: в красивой коробке, в красивой обертке, чтобы не запачкать его рук. — А ты чего… здесь? — спрашивает он напыщенно-легко, что делает его речь, конечно, только более напряженной. — Просто подышать вышел. — Шлатт смотрит на него, но как будто немного мимо, и Вилбур не может понять, какой это знак. — Ты слышал… песню? — спрашивает он с надеждой, и Шлатт кивает. — Конечно слышал. Она замечательная. Мне понравилась шутка про ежей. Вилбур закусывает губу, чтобы промолчать, сказать «круто», а не совсем что-то глупое, и желанное, и рвущееся у него из груди; но он открывает рот, и слова сами сыплются из него: слова, стеклянные аквариумы с надеждой, голубой-голубой, как их обоих любимый цвет. — А ты понял? — спрашивает он, почти задыхаясь, — Ты понял, что она про тебя? Ты понял, что я хотел тебе сказать? Потому что если ты не понял, я могу повторить ещё раз, я могу объяснить ещё раз, и я… Но Шлатт не дослушивает, что Вилбур хочет ему объяснить. Когда Вилбур открывает рот, чтобы вывалить в этот мир ещё что-то глупое, Шлатт берет его щеки в свои ладони и прижимается губами к его губам. И тогда Вилбур понимает, что его сердце, наверное, никогда не разобьётся. Его сердце срастается, сияя, и в одночасье становится таким же крепким, как обсидиан. Блок цемента, горящий изнутри. Шлатт и Вилбур — до краёв переполненные «А как?», «Ты знал?», «Как давно?» и «А ты?» находят себе место в одной из туалетных кабинок, запирают за собой дверь, и целуются, и целуются, и целуются. Они целуются до тех пор, пока Вилбур, по его словам, не перестает чувствовать свои губы. Хотя, конечно, он их ещё немного чувствует: просто он почему-то боится, что Шлатт перецелует его сегодня, и не захочет целовать его завтра, и послезавтра, и после-после-завтра, и ещё как минимум сто тысяч лет. «Хорошенького понемножку». — соглашается Шлатт, и взгляд у него такой ласковый, и такой любовный, что Вилбуру просто приходится поцеловать его ещё раз. В актовом зале (перед которым Вилбур с мучением соглашается отпустить его руку) их встречает толпа, разбирающая стулья, толпа, ожидающая дискотеку, и Карл, который при виде Вилбура начинает облегчать свою критику ему на голову. Бедному Карлу пришлось забирать его награду за третье место («Ты даже ничего не выиграл!»), а также его шоколадного кролика («На дворе вообще не Пасха!»), потому что Чарли и Тед во время слов «за его, безусловно, душераздирающую песню» изображали харкающие рвотные позывы и ржали друг с друга, а больше никого из общих знакомых рядом не было, и бедному Карлу пришлось подниматься на сцену, и бормотать «Спасибо, спасибо, я уверен, Вилбур очень признателен, он просто отошёл… по делам…» (на этом моменте пересказа Вилбур не сдержался и заржал), и он и так ненавидит ваши все театральные штучки, и вообще у него боязнь сцены, а еще прямо в первом ряду был его бывший, и этот бывший посмотрел на него с неуважением, и теперь Карлу погано. Но, слегка отвлекшись от своих болей, Карл переводит взгляд на двоих людей перед них — розовых, счастливых, обоих перемазанных в блеске для губ, — и понимает, что его семена сострадания упали в бесплодную почву. — Вы, двое? — кивает он, — Отвратительные. Уйдите с моих глаз. — Мы? Да. — говорит Шлатт, и слышать «мы» от него разбило бы Вилбуру сердце в любой другой день, но сегодня оно только сжимает его крепче, потому что Шлатт сжимает его крепче, обнимая его за плечи своей твёрдой рукой, — Мы ещё какие отвратительные.