Подруга

Сердце сразу сказало: «Милая!» Все тебе — наугад — простила я, Ничего не знав, — даже имени! — О, люби меня, о, люби меня!

      Знакомая тень мелькает в противоположной стороне зала, и Алла вздыхает, тушит сигарету в пустой пепельнице. Официанты меняют их буквально каждые пять минут, окурки не успевают накопиться.       — Ты не докурила, — замечает Макс, хмурится и пристально на нее смотрит. По обыкновению он без труда угадывает, что происходит в ее голове. — Что-то случилось?       — Нет, — Алла медлит, гладит его по руке и поднимается. — Надо поговорить кое с кем.       Максим встает тоже, поправляет подол ее пышной юбки и наклоняется к уху Аллы:       — Слушай, я ее плохо знаю. Она всегда такая зажатая или только при тебе?       — Всегда, — следует короткий ответ. Пауза. — Но сегодня из-за меня. Не ходи за мной, ладно?       Бережно погладив ее запястье, Максим отпускает руку наконец.       Алла так и не поняла его отношения к этой части ее биографии, хотя они неоднократно это обсуждали. Он всегда вежлив, корректен и не лезет в подробности, выглядя при этом крайне заинтересованным в теме беседы.       Она пересекает зал с таким выражением лица, что никто не решается остановить ее, чтобы перекинуться парой слов, и притормаживает Алла, только оказавшись вплотную к Тамаре.       — Привет, Томочка.       — Здравствуйте, Алла Борисовна.       Ей всегда нравилось это обращение, но теперь от него слегка коробит. Хотя Тамрико всегда к ней так обращается, Всегда, кроме...       — Мне кажется, ты меня избегаешь, — говорит Алла прямо.       Тамара теряется и подбирает слова дольше, чем обычно, а перед тем, как заговорить, запинается. Это все очень напоминает то, какой она была двадцать лет назад.       — Да нет. Что вы, почему?       — Тамрико.       — Ты так не говоришь никогда, — выдыхает Тамара порывисто, совершенно не отдавая себе отчета в этом «ты». Алла с трудом сдерживает довольную улыбку. Отлично, перейти на «ты» после долгого перерыва даже слишком просто оказалось.       — Раньше я говорила так, — миролюбиво напоминает она.       — Я помню.       — Все помнишь?       Сама Алла помнит действительно все, хотя неоднократно пыталась выбросить эти воспоминания из головы. В жизни все так изменилось, и она сама — изменилась почти до неузнаваемости, но иногда перед глазами всплывают сцены из той, другой жизни, где не было места страху и планированию. И будущему.       — Каждый вдох, — тихо отвечает Тамара.       ***       Стук каблуков раздается эхом по гостиничному номеру. Третий день фестиваля, а Алла устала еще вчера утром, но все равно провожает до дверей каждого из уходящих гостей. Она впервые за долгое время поехала куда-то без Жени, и так без него оказалось тихо и спокойно, что ей даже захотелось закатить вечеринку в номере отеля, лишь бы не сидеть в этой тишине. Еще бы не приходилось разбираться самой с организационными вопросами, но с этим ничего не поделать, раз уж Женя теперь невыездной.       Алла переводит задумчивый взгляд на Тамару. Худенькая, с огромными зелеными глазами и пушистыми густо-черными ресницами, невероятно красивая девочка.       Тамара легко и изящно поднимается из кресла, словно она снимается в немом кино, а не пила только что вино с коллегами по цеху. С момента, как Лещенко вышел за дверь, она то и дело тоже порывается уйти, и вот, видимо, момент настал.       Алла видит ее, наверное, всего третий раз в жизни, судьба их не особо сталкивала, хотя после прошлогодних конкурсов о Тамаре говорят по всему Союзу, зовут ее голос ангельским — и справедливо.       — Я тебя пугаю? — Алла шагает к ней ближе, кончиком пальца касается ее острого подбородка. Такие пухлые губы, целовать бы их.       — Ну что вы, Алла Борисовна.       Алла Борисовна, ясное дело. Она вздыхает и падает в кресло, тянется за сигаретами.       — Ну и хорошо. Мне очень понравилось твое выступление сегодня. Давай тебе пару песен подберем? Ты с Илюшей Резником знакома?       — Ильей Рахмиэлевичем? Не знакома.       Ну, или Ильей Рахмиэлевичем. Интересно, она намеренно подчеркивает эту разницу в возрасте с ними всеми или случайно выходит? Подчеркивать-то нет необходимости, Тамара так смущенно улыбается, так зажимается, как взрослый человек делать просто не может. Как бы ей расслабиться вообще? Алла бросает на нее задумчивый взгляд, а потом кивает на пианино в углу. Этот инструмент явно видел и лучшие деньки.       — Я бы предложила поиграть, но оно не настроено.       — Я сделаю! — охотно отзывается Тамара, моментально поднимаясь на ноги.       Алла думает, что ни разу — даже по телевизору — не видела ее в брюках, только платья и юбки.       Настройка инструмента занимает какое-то время, и Алла курит, разглядывая свою гостью, взгляда не отрывает ни на секунду, даже следующую сигарету вытаскивает из пачки на ощупь.       Закончив, Тамара садится за пианино, и Алла не удерживается, подходит сзади и кладет руки ей на плечи.       — Сыграй мне что-нибудь свое.       — Мое?       Алла чувствует, как напряглись хрупкие плечи под ее ладонями. Нужно приободрить ее, явно не решается заиграть ведь.       — Я знаю, что у тебя есть. Давай.       Она так трогательно дрожит, очевидно, переживает, но едва касается пальцами клавиш, напряжение сдувает как ураганом. Слышно, как у Тамары сбивается дыхание, но она играет безупречно, и мелодия непростая. Надо же, такая юная девочка, а уже профессионал и огромный талант. И сердце под эту музыку бьется как-то совсем по-особенному, она сама себе объяснить не может, что именно так ее очаровало — огромные непередаваемого цвета глаза или звук ее голоса. Едва смолкает музыка, Алла наклоняется, обжигает ее шею неровным дыханием, когда произносит:       — Все кругом говорят о Тамаре Гвердцители, — медлит, — я, кстати, правильно произношу?       — Да. Это редкость, — усмехается Тамара.       — Редкость — это твой талант. — Она отступает, решив больше на девочку не давить. — Зайдешь завтра? Хочу, чтобы ты мне с одной мелодией помогла.       Эта просьба Тамару совершенно подкупает, она восторженно распахивает глаза и смотрит на Аллу снизу вверх.       — Конечно, Алла Борисовна, — она произносит имя и отчество так быстро, что это звучит даже не как излишние церемонии, а очень естественно. Но все равно от этого нужно будет избавляться. — После концерта?       — Да.       Под ее пристальным взглядом Тамара выходит из номера, хрупкая и тонкая, как подросток.       На следующий день они обе выступают, и Алла заглядывает к ней в гримерку сразу после того, как выступила сама, проходит, не спросясь, улыбается.       — Волнуешься?       Алла садится на стол, закидывая ногу на ногу. Платье, распахиваясь по разрезу, открывает ее бедро почти полностью, и Тамара почему-то не отрывает взгляда от ее чулок. Отвечает сбивчиво, глаз не поднимая:       — В-волнуюсь. Конечно.       — Я тоже всегда волнуюсь. — Алла ободряюще гладит ее по колену. — Я подожду тебя.       И вдруг наклоняется вперед и касается губами губ Тамары, невесомо, совсем коротко и невинно.       Могло показаться, что невинно, но в ее глазах пляшут черти, и Тамара не может этого не замечать. Алла почти слышит, что сердце девушки бьется быстрее, что губы все еще растерянно приоткрыты, когда Алла соскальзывает со стола и прячет ноги за длинной юбкой.       — Иди, опоздаешь же.       Тамара исчезает из гримерки плавно и быстро, словно ее отливом утащило. Легкая, почти картонная дверь беззвучно качается вперед и назад, так и не закрываясь до конца. Алла усмехается, глядя в коридор. Какая же невероятная девчонка, и как же хочется забрать ее себе.       Время тянется преступно медленно, можно успеть сосчитать лампочки вокруг зеркала (четырнадцать), сваленные в углу коробки с реквизитом (восемь) и царапины на столе (восемьдесят три), Тамара возвращается после песни, походка ее несмелая, в руках несколько букетов, и Алла улыбается, видя, как бережно та прижимает к себе цветы.       — Поехали? Меня водитель ждет, — говорит Алла небрежно.       Небрежно, но, на самом деле, внутренне дрожит, Тамара ведь запросто может и передумать, после поцелуя-то. Она выглядит очень консервативной, как сама Алла когда-то, наверное, аж в далекие шестнадцать, до того, как ее вытащили из родительского дома на первые гастроли. Но Тамара-то с детства на гастролях, как ей только удалось остаться такой трепетной и чистой — непонятно.       — Мне бы переодеться, — говорит Тамара неловко. Она достает платье, почти такое же, как на ней надето, только еще более закрытое. Алла снова усмехается, сама она только переобулась да плащ накинула.       — Переодевайся, я не тороплю.       Она не двигается с места и даже не оборачивается: если Тамара захочет уединиться, пусть попросит об этом. Но она не просит, только тянется руками к молнии платья, безрезультатно дергает несколько раз. На это без слез не взглянешь, и Алла в два шага оказывается рядом, сбрасывает ее руки.       — Тут край зажевало. Дай мне.       Алла дышит в ее шею, отводя в сторону волосы, осторожно вытягивает краешек ткани из замка, спускает молнию вниз, с любопытством разглядывая прямую, как у балерины, спину. Черное кружево белья Алла задевает большим пальцем, когда ведет замочек ниже. Бюстгальтер и трусики явно из одного комплекта, где она только взяла такое? В Союзе ничего подобного не достанешь, хотя выбор уже, конечно, побогаче, чем пять лет назад.       — Отличное кружево, — говорит она прямо и разворачивает Тамару к себе лицом, спускает платье с ее плеч, чтобы полюбоваться тем, как идеально белье поддерживает ее грудь.       — Я была за границей на конкурсе. Купила... — у Тамары краснеют щеки.       — Такое на вес золота. — Алла касается чашечки большим пальцем.       Тамара словно одурманена, она моргает медленно и смотрит на Аллу, не отрывая мутного взгляда.       — Платье... — Тамара снова тянется к нему, но Алла ее опережает, снимает с плечиков и подает девушке, продолжая ее разглядывать. Стройная, гибкая, да еще и в таком белье, просто дух захватывает.       Наблюдая за тем, как Тамара переодевается, Алла прикидывает, какая была у нее жизнь до сего момента. О Тамрико Гвердцители известно довольно мало. Выступает с раннего детства, побеждала на конкурсах, вот буквально в прошлом году привезла из Дрездена очередную победу. Постоянно везде ездит с мамой, что Алле кажется очень странным. С другой стороны, может, она потому и осталась до сих пор такой трепетной и нежной девочкой. Сама Алла, с шестнадцати мыкаясь по сельским клубам и неотапливаемым автобусам в компании часто выпивающих музыкантов-мужчин, закалилась довольно рано и на Тамару смотрит почти с завистью.       — Можем ехать, — говорит Тамара звонко, и в эту секунду Алла даже не уверена, правда ли ей есть двадцать один. Она обнимает девушку за плечи и ведет за собой.       В машине они обе почему-то молчат, Алла даже не курит — ей почему-то кажется, что Тамаре это не нравится. Почему ей не наплевать, как Тамара отнесется к сигаретам? На всех остальных же плевать.       В гостиничном номере было страшно накурено с утра, но уборщица, очевидно, открывала окна — и почистила пепельницы — поэтому комнаты пахнут свежестью. Почти сразу же Тамара устремляется к роялю, и Алла просто наблюдает за ней, остается в этот раз чуть в стороне, чтобы видеть ее лучше. Уже занеся пальцы над клавишами, Тамара вдруг замечает потрепанный томик на крышке. Тянется к нему прежде, чем Алла успевает перехватить ее руку.       Цветаева, самиздат, конечно же, — максимально полный, какой только она смогла найти.       — Вам тоже нравится? — с придыханием спрашивает Тамара, едва распахнув книжку на первой попавшейся странице.       — Очень, — Алла подходит к ней ближе. — Значит, любишь Цветаеву?       — Я хотела песни написать на ее стихи, — признается Тамара.       — Что же не пишешь? — не понимает Алла.       — Да куда их потом? — Тамара неловко пожимает плечами. — Я же... не то чтобы композитор. Алла в очередной раз не удерживается от улыбки.       — У меня есть песня на стихи Цветаевой, — говорит она, садится рядом с Тамарой и начинает играть «Когда я буду бабушкой».       Тамара наизусть знает стихи, и краем глаза Алла видит, что она приоткрывает губы, проговаривает какие-то строчки, завороженно глядя на порхающие по клавишам пальцы. Даже словно дышать боится, чтобы ни в коем случае не перебить, и играть для нее особенное удовольствие, даже приятнее, чем петь.       — Но ты ведь что-то лирическое выберешь, — замечает Алла, останавливаясь. Это не вопрос, по Тамаре видно, что вряд ли она напишет когда-нибудь веселые песни.       — Как «Мне нравится»?       — Не напоминай. — Аллу едва не передергивает. Она берет в руки самиздатовский томик и листает, притормаживая на самых пожелтевших и смятых у края страницах. Почему-то захотелось прочитать именно это стихотворение. Может быть, чтобы стереть из памяти все, что происходило на записи «Мне нравится» для «Иронии судьбы», вытряхнуть из головы все эти проклятые сорок три дубля.       Она ведет пальцем по строчкам и начинает читать медленно, погружаясь в слова с головой, даже не сразу понимает, что нежная музыка переливается не в ее голове, а течет из инструмента.       Алла тут же меняет тональность, стараясь попасть в музыку, а Тамара играет, даже глаза закрыла, не смотрит ни на черно-белые клавиши, ни на Аллу, никуда.       ...Ты дал мне детство — лучше сказки       И дай мне смерть — в семнадцать лет!       — Это ведь ты написала, — выдыхает Алла, когда музыка наконец стихает. Не может быть ошибки, это ее музыка, и не импровизация, а продуманное произведение.       — Вы выбрали то самое стихотворение, — смущенно говорит Тамара.       — Это восхитительно, — оценка честная, Алла даже не задумывается, вынося такой вердикт. — Есть что доработать, но это прекрасно.       Похоже, она совсем засмущала девочку, та опускает глаза на их колени, улыбается, алея щеками. Стараясь хоть как-то перебороть смущение, Тамара трясет головой, локоны рассыпаются по плечам.       — Вы хотели, чтобы я вам в чем-то помогла.       Для начала помогло бы, если бы она перестала «выкать», но, пожалуй, для этого еще рановато. Алла снова поворачивается к пианино и разминает пальцы. Она работает над этой мелодией уже долго, и с ней такое впервые. Обычно музыка получается сразу, а тут словно чего-то не хватает.       Наигрывает по памяти, конечно, и Тамара слушает внимательно, следит взглядом за ее пальцами, а потом вдруг берет Аллу за запястье, останавливая. Такого с ней никто себе не позволял, и в первое мгновение Алла слишком ошарашена, чтобы возмутиться, а во второе уже не может ничего сказать, потому что Тамара играет сама — без слов нашла момент, который не удавался, меняет звук едва уловимо, и мелодия преображается до неузнаваемости.       Алла играет ее еще три раза, проверить, убедиться, услышать, но все еще не понимает, как Тамаре удалось прочувствовать все так легко и быстро. У нее не просто талант, у нее — дар. Только вот, в отличие от всех остальных одаренных ребят, что крутятся вокруг нее, Тамаре совершенно не нужна помощь на эстраде — она взлетает сама, совершенно тем же образом, каким взлетела когда-то и сама Алла.       Они импровизируют в четыре руки, играют какие-то известные мелодии, и время летит незаметно. От пианино они перебираются на диван, и Тамара снова открывает Цветаеву наугад, и они читают вслух по четверостишию.       Вот опять окно,       Где опять не спят.       Может — пьют вино,       Может — так сидят.       Или просто — рук       Не разнимут двое.       В каждом доме, друг,       Есть окно такое.       Часов в номере нет, Алла их не выносит, поэтому они обе не поняли, когда за окном начал заниматься рассвет.       — Так поздно, — спохватывается Тамара, поднимаясь. — Извините, я совсем у вас засиделась.       — Я только рада.       Алла мягко обнимает ее и целует в щеку, потом вдруг решается, скользит губами к ее губам, и Тамара отвечает, перепуганно и по-детски. Так, словно ей шестнадцать, словно эти губы никогда и не целовали никого. Через секунду Алла отстраняется сама, гладит Тамару по щеке и провожает до дверей молча, взгляд девушки такой ошарашенный, что она даже сказать ничего не может.       Оставшись в одиночестве, Алла закрывает рот ладонью и стоит, не шелохнувшись, несколько минут. В голове звучит музыка, и мыслей нет, только губы горят.