Подруга

Вы это сделали без зла, Невинно и непоправимо. — Я Вашей юностью была, Которая проходит мимо.

      Только когда за Тамарой закрывается дверь, Алла понимает, что они еще долго не увидятся, — Тамара не живет в Москве.       Не живет, но, как оказалось, часто приезжает. Они сталкиваются на звукозаписи, и, встретившись с Тамарой взглядом, Алла уверена, что девушка тут же сбежит, но та шагает ей навстречу сама, вежливо кивает.       — Здравствуйте, Алла Борисовна.       — Тамара Михайловна, — фыркает Алла, и Тамара густо-густо краснеет на виду у толпы музыкантов. Рано, наверное, пока не привыкла пользоваться отчеством. — Ладно-ладно, Тамрико, да?       Та кивает, по обыкновению смущенно улыбаясь, и как-то даже хочется приободрить ее немного.       — Поехали, пообедаем, — говорит Алла таким тоном, которому никто в стране возразить не может.       Не может возразить и Тамара, поэтому они едут в ресторан на машине с водителем. Тамара вжимается в спинку заднего сидения, и вид у нее такой перепуганный, словно она мертвеца увидела. Не будучи до конца уверенной, что все это — хорошая идея, Алла касается ее руки мягко и чуть сжимает.       — Ты чего, боишься меня?       — Нет! — выпаливает Тамара тут же. — Нет, конечно, нет. Я рада видеть вас.       Алла задумчиво гладит ее запястье. Может, и рада, конечно, но с виду и не скажешь. В груди шевелится червячок сомнения, очень трудно разгадать, почему Тамара вообще согласилась куда-то с ней поехать — правда хочет или, напуганная ее авторитетом и возрастом, просто боится возразить, не умеет пока отшить правильно и уверенно.       В ресторане Аллу узнают сразу и дают им уединенное место за ширмой.       — Никто не побеспокоит, Алла Борисовна.       — Я уж надеюсь, — хмыкает Алла, садясь за столик.       Едва официант оставляет их наедине, Тамара чуть подается вперед и немного смелеет как будто.       — Я достала почти такой же сборник Цветаевой, — говорит она тихо. — Там есть стихи, которые мне напомнили о вас.       Алла улыбается уголками губ.       — Почитаешь мне?       Даже сомнений нет, что Тамара помнит стихотворение наизусть. Но читает не сразу, долго собирается с силами, переводит дыхание, словно нервничает перед концертом.       Все первое четверостишие Алла просто смотрит на нее, как подрагивают черные ресницы, как яркие губы движутся, проговаривая слова, а потом у нее словно почву из-под ног вышибает:       Есть женщины. — Их волосы, как шлем,       Их веер пахнет гибельно и тонко.       Им тридцать лет. — Зачем тебе, зачем       Моя душа спартанского ребенка?       Алла смотрит ей в глаза, не отрываясь. Это буквально вопрос, это — вопрос ей, а не просто стихотворение Цветаевой, и именно поэтому Тамара его прочитала сегодня.       — Ты ждешь, что я отвечу?       — Нет, конечно, — Тамара опускает глаза и сжимает в пальцах салфетку.       Не ждет, но надеется. Да Алла бы и ответила, если бы знала, что. В самом деле, зачем ей далась душа этого ребенка? Хотя ребенок не такой уж и ребенок, раз сама поднимает эту тему сейчас.       — Ты произвела на меня впечатление.       Как никто и никогда, но эту часть Алла придерживает при себе. С ней в самом деле в жизни не было такого, девчонка творит что-то магическое, почти ведьмовское. Юная, в самом деле, ведь почти ребенок, но при этом абсолютно самодостаточная, Алла бы очень хотела как-то ей помочь, но нет ничего, что она могла бы сделать. Этот талант прекрасно добьется всего без посторонней помощи — большая редкость.       — Вы очень добры ко мне, — шепчет Тамара.       — Так добра, что на душу твою покушаюсь? — не может удержаться Алла.       Повисает пауза, за время которой им приносят закуски и вино, Алла отхлебывает немного, Тамара тоже и сразу едва уловимо морщится.       — Не нравится?       — Не очень, — соглашается Тамара, облизывая губы. — Но не совсем плохо.       Самой Алле кажется, что вино неплохое, обычное вино, скажем так, но по грузинским меркам, видимо, этого недостаточно. Они обе едят много и охотно, Алла расспрашивает про Тбилиси и грузинскую кухню.       — Когда ты уезжаешь?       — Через пару дней, — отвечает Тамара, все еще смущаясь немного.       — Можешь остаться? — прямо спрашивает Алла. Ни к чему ходить вокруг да около, она хочет провести с этой девушкой время, в любом формате, в каком только удастся.       Зачем тебе, зачем       Моя душа спартанского ребенка?       — Нет, не так, — поправляется Алла, отставляя от себя бокал. — Если ты хочешь остаться, я буду рада.       И она остается.       В ресторане они сидят допоздна, и Алла даже не спрашивает Тамару, где та остановилась, просто увозит ее к себе. В квартире они долго сидят на диване, Алла курит, подтянув левое колено к груди, а Тамара читает стихи с такой трогательностью, что от ее голоса пальцы сводит. Надо же, ей и петь не обязательно, чтобы делать такое с людьми.       Все это время Тамара сидит с идеально прямой спиной, как за роялем, и Алла запоздало думает, что, возможно, она просто не хочет помять платье.       — Дать тебе что-нибудь, во что переодеться?       Встретив кивок, она тушит сигарету, идет в спальню, придирчиво роется в вещах и наконец возвращается с легким халатиком в руках.       Интересно, захочет ли Тамара уединиться на этот раз? Алла подходит ближе, проводит рукой по ее плечу и встает сзади, гладит по спине, прежде чем потянуть вниз молнию платья, точно как в прошлый раз в гримерке.       — Спасибо, — бормочет Тамара.       Она вышагивает из платья, и Алла подбирает его с пола, вешает на спинку стула, просто потому что не хочет отходить дальше и искать вешалку. Медленным движением Тамара разворачивается к ней, белье в этот раз бежевое, тоже очень красивое.       — Нравится? — спрашивает Тамара вдруг.       Алла кладет руки на ее голые бедра. Ей — нравится, куда сильнее, чем прилично было бы признать. У Тамары гладкая светлая кожа, плоский, почти впалый живот и очень красивая грудь, обернутая в кружево. Волосы спадают на плечи бурными волнами, такие глянцево-блестящие, что в них свет люстры отражается.       Наконец-то колет совесть. Про нее уже давно ходят эти безумные слухи, якобы один звонок Пугачевой, и любая певица исчезнет из эфира. Якобы она направо и налево задвигает и топит всех неугодных ей артистов. И, может быть, именно об этом думает сейчас Тамара, стоя перед ней в одном белье, боясь сказать ей «нет».       Алла гладит ее по щеке и совсем убирает руки.       — Извини.       Тамара хмурится, а потом вдруг сама наклоняется ближе, перепуганная, огромные зеленые глаза открыты еще шире, чем обычно.       Все сомнения вылетают из головы, и Алла припадает к ее жарким губам. В этот раз девушка отвечает, неумело, но определенно очень охотно. Пальцы Аллы зарываются в ее волосы, и она чувствует, что Тамара зеркалит все ее действия — так же касается волос, так же льнет всем телом, так же рвется языком в ее рот.       Раскаленное желание плавит кожу, Алла толкает ее на диван, и Тамара, хоть и выше ее немного, поддается так легко, будто ничего не весит.       Алла снова впивается в ее губы, целует шею, и Тамара инстинктивно запрокидывает голову назад, открывая доступ. Алла ловит ее реакции — вот вздрагивает, когда тянешь вниз лямки ее лифчика, вот стонет, когда нетерпеливая ладонь прижимается к ее промежности через тонкое кружево белья.       Сложно сказать, в какой момент Алла сообразила, что для Тамары это — в первый раз, но, целуя ее живот, оттягивая трусики зубами, она уже точно знает, что Тамара разрешила ей быть первой. И переспрашивать, говорить что-то вроде «Ты уверена?» было бы оскорблением этого искреннего порыва, Алла не спрашивает ничего, только ласкает ее языком, безупречно подстраивая ритм под реакции.       Тамара стонет тихо, мечется под ней, шире разводя ноги, и Алла пользуется моментом, подхватывает ее под колено, устраиваясь удобнее, лижет и посасывает клитор, и Тамара наконец срывается с громким криком.       Успокаивающе Алла кладет ладонь ей на живот, гладит медленно и наконец ложится рядом. Сама она даже не разделась.       Дыхание Тамары ровное и медленное, она поднимает глаза и немного хмурится, потом упирается лбом в чужой лоб, сглатывает. В висках стучит неистово, до темноты в глазах.       — Я хочу, чтобы тебе было хорошо тоже.       — Мне хорошо с тобой, — уверяет ее Алла, слабо улыбаясь.       — Но не так.       Тамара нерешительно касается ее блузки, и Алла поддается ее рукам, позволяя себя раздеть. Под блузкой ничего нет, и едва Тамара видит ее грудь, как тут же припадает к ней губами, мир схлопывается, замыкается на этой поразительной, жаркой девушке с хрустальным голосом.       Она очень чуткая, и Алла без труда направляет ее, показывает, как ей нравится.       — Почему я? — спрашивает Тамара едва слышно, лицо прячет у Аллы на плече, где смешиваются их волосы — рыжая копна и черная.       «Потому что я впервые встретила ангела». Алла раздумывает над ответом, поглаживая ее плечо двумя пальцами, вырисовывает на нем какие-то линии и завитки.       — А почему я? — спрашивает она вместо ответа.       Тамара улыбается, так спокойно, и Алла вдруг понимает, что никогда еще не видела ее такой довольной, совершенно без стучащего в голосе волнения. Никогда не видела ее с расслабленной спиной, и страх, что она на девушку надавила, отступает.       — Мелодия, которую ты написала, — говорит Тамара, говорит куда медленнее, чем обычно, уверенно. — Там была твоя душа.       Алла смотрит на нее совершенно потрясенно. Никто и никогда не говорил ей такого, но в мелодию она действительно душу вложила, вывернула наизнанку и превратила в музыку. Она улыбается вдруг, гладит Тамару по волосам.       — Когда для этой музыки будет текст, он будет про тебя. Прочитай мне еще что-нибудь, ладно?       И Тамара читает стихотворение за стихотворением, Цветаева, Ахматова, Окуджава, а потом вдруг что-то на французском, Алла не понимает ни слова, но сердцем чувствует, что это о любви. В этот день абсолютно все — о любви.       Тамара остается в Москве на пять дней, а потом все-таки улетает в Тбилиси, но звонит оттуда дважды в неделю. Алла каждый разговор просит ее читать стихи, даже если рядом с ней Кристина или Женя. Слушает, слушает, иногда притягивает телефон к роялю и играет одну из тех мелодий, что за эти недели стали их.       Алла не успевает отфильтровать момент, когда на горизонте появляется Георгий. Тамара смеется, в основном, она слишком много времени проводит с Аллой в Москве, чтобы относиться к этому серьезно. Но все же в ее глазах мелькает тень сомнения, особенно когда Алла в очередной раз не сдерживается из-за какой-то ерунды, повышает голос.       — Не смей на меня кричать, — резко говорит Тамара, и в ее голосе стальные нотки.       Ого, вот это неожиданно. Алла поджимает губы, медлит, потом притягивает ее к себе в объятия и сжимает крепко.       — Я не со зла, Тамрико.       — Я знаю, — Тамара льнет к ней ближе, утыкается носом в волосы, и такая она трогательная в этой своей нежности, такая ранимая.       Алла закрывает глаза, гладит ладонью ее спину. Сколько еще это может продолжаться? Постоянные поездки и встречи только на фестивалях утомляют, а Георгий живет в Тбилиси и каждый раз встречает ее в аэропорту с цветами. И каждый раз Алла думает, что теперь-то Тамара точно не вернется к ней, но она возвращается — каждый раз.       На фестивале в Крыму они снимают соседние номера в гостинице. У них здесь столько свободных дней, что Алла находит время, чтобы познакомить Тамару с Резником, который еще по записям был очарован ее голосом, и он обещает обязательно что-то написать именно под этот голос.       Тамара говорит «Илья Рахмиэлевич» и «Алла Борисовна», Илья к месту и не к месту матерится, Алла хохочет в голос. Дни такие безумно счастливые, пьяные, жаркие, даже слишком жаркие для поздней осени. Алла зовет ее исключительно Тамрико, особенно при посторонних, и когда они вместе, их хохот слышно за два квартала.       За все время, что они проводят здесь, Тамара не ночует в своем номере ни разу.       — Скажи мне, что у тебя в голове, — Алла гладит ее волосы. — Этот мужчина?       Они лежат обнаженные на белых простынях, ногами к изголовью, не прикрываются, а истрепанный томик Цветаевой раскрыт между ними на середине, хотя никому уже не нужно подглядывать в слова, чтобы читать наизусть.       Тамара переворачивается и смотрит в потолок, на котором пляшут тени, медлит с ответом, и Алла тоже ложится на спину и точно так же устремляет взгляд наверх, выжидая.       Она и не думала никогда, что это продлится долго. Двадцать один год — это время, когда выходят замуж, когда рожают детей.       — Он все ходит за мной, хочет чего-то, — честно говорит Тамара. — Но... я же тебя люблю.       Раньше эти слова ни разу не звучали, и Алле не сразу удается наложить их на текущую действительность. У нее самой есть Кристина, два брака за плечами, а эта девочка хочет от всего отказаться, потому что любит ее. Упустит молодость и время, потратит все на эти отношения, которые никуда не ведут. Они их обеих никуда не ведут, конечно, но жизнь отнимут только у одной Тамары. Нельзя было так делать, нельзя, нельзя.       Поцелуи этой ночью особенно отчаянные и горячие, Алла уже знает, что ласкает ее в последний раз. Эту точку невозврата можно было предвидеть, но Алла мысленно оттягивала неизбежное изо всех сил. Ведь у Тамары не было никого на горизонте. Юная и красивая, всегда успеет кого-то найти потом, когда отношения со взрослой женщиной ей наскучат. Только вот не наскучили пока.       Она смотрит на спящую рядом девушку, и сердце разрывается от необходимости и нежелания ее оставить. Если это когда-нибудь выплывет наружу, они обе должны будут навсегда уехать из Союза — только кто же их отпустит? И если самой Алле это уже не так страшно, то Тамара только набирает высоту на эстраде, падать будет смерти подобно.       Нельзя дать ей упасть. Алла старше и должна взять всю ответственность за этот шаг на себя.       Тамара спит крепко, и собрать основные вещи в сумку незаметно не так уж сложно. Долго Алла сидит с сигаретой, выводит ровные строчки на бумаге. Слова льются откуда-то из сердца, не из головы.       «Самолеты», «улетаю», «в первый раз так поступаю», все это выплескивается из нее так естественно и так больно. Она правда никогда раньше не уходила вот так, она ни разу в жизни не уходила от кого-то, любя. И сейчас кажется, что от этой боли можно задохнуться, так сильно она пережимает горло. Может быть, это и есть любовь, когда находишь в себе силы оставить человека в покое, дать любимой девушке шанс на то, чтобы еще стать счастливой.       Лист с текстом Алла оставляет на тумбочке, сложенный пополам, и на чистой стороне выведено неровно:       «Я говорила, что песня будет про тебя.       Люблю.       А.»