Несовершенство

      Паули умудрился ощутить один только жгучий стыд от того, что его собственный муж оказался на грани жизни и смерти. Стыд от того, что он не испытывал от этого факта никакого страха, его не кинуло в мандраж. Он остался хладнокровным, когда его в пять утра выдернули из уютной постели, сообщив об аварии. Копенгаген пережевал его тяжёлым пробуждением, сборами всех вещей, разбросанных по номеру отеля, поездкой на такси и утомительным перелётом. А потом выплюнул в хельсинском аэропорту, откуда его сразу доставили в больницу. Как багаж.       Паули больше ощущал дискомфорт от того, что от него пахло потом, что волосы у него почему-то оказались грязными — когда он мылся в последний раз? — намечался приступ острой мигрени, а ноги замёрзли в лёгких кедах. Зима в Финляндии была нещадной и жестокой, на улице уже лежал тонкий, как простыня, слой сухого снега. Местами ветер сдувал его в небольшие сугробы и перекатывал, как дюны. Коммунальные службы уже сходили с ума, хотя до зимы было ещё относительно далеко.       И это заботило его больше, чем родной муж?       Тряхнув головой, он уставился прямо перед собой.       Реко словно прошёлся через мясорубку, прежде, чем его доставили в стерильные стены Helsinki Hospital, хотя скальпелями изрядно поорудовали над ним уже в операционной. Паули представил почему-то, будто его вскрывают, как консервную банку кухонным ножом, оставляя рваные края. Теперь на месте лоснящихся чёрных волос была повязка с маково-красным пятном, проступившим на лбу; Реко был обрит, только тёмная щетина делала голову серой. Руки и ноги обулись в гипс, рот прикрывала кислородная маска, незаметно покрывающаяся плёночкой его дыхания. Экраны по сторонам отсчитывали его слабый медленный пульс, прыгая по чёрному белой трещиной.       Состояние критическое, остаётся только ждать, — всё, что сказал ему молодой рыжий врачишка без сочувствия, и ушёл пить кофе после ночной многочасовой операции. Через него такие «безутешные» горе-супруги пачками за день проходили.       Паули стоял за пределами палаты, но прекрасно видел помертвелого Реко, похожего на роденовскую бронзовую статую, через стекло, что занимало верхнюю половину стены. Кажется, он простоял так уже час. Внутрь его не пускали, потому что в любой момент могло стать хуже, и никто не хотел тратить время на то, чтобы вытолкать мужа пациента в коридор, дабы не истерил и не путался в ногах. Но правда была в том, что Паули вышел бы сам. Из палаты. Больницы. Города. Но ближе всего он был к выходу из самого себя.       Шарф, что опоясывал голову, взмок от его дыхания и Ли опустил его ниже, втянув прохладный воздух, который на вкус оказался как вся его таблетница. Не отрывая взгляда от мужа, сделал пару шагов назад, уселся на низкий голубоватый диванчик для ожидающих и спрятал руки в карманы утеплённой джинсовой куртки.       Он не знал, на что надеяться. Что Реко сейчас раскроет свои алюминиево-серые глаза; что в них окажется режущая по живому ласка? Вряд ли. Паули терпеть её не мог уже бесконечные пять лет, почему и сбежал. На родине он находился едва ли несколько часов, но уже желал вернуться в наглухо изолированный номер отеля «Бристоль», проживание в котором полностью оплачивал для него муж. Ли нравилось представлять себя там на месте Якова Гаде: он по-прежнему может держать скрипку, на него смотрят сотни пар глаз, среди которых можно увидеть одну особенную — серую, восторженную, до щемящего влюблённую... Но чего не было, того не было. Не было скрипки, которую он разбил в приступе гнева об стену, не было восхищения его талантом. Руки́ — и той не было.       Теперь он чувствовал себя подлым, будто хотел выглядеть хорошим партнёром в чужих глазах, будто ему было дело до всяких санитарок, будто ощущал долг перед мужем. Потому что внутри было пусто. Давно. Из него выскребли всё абортивными щипцами задолго до сегодняшнего дня. В пустом животе болталось что-то злокачественное, как опухоль с метастазами.       Глаза оставались позорно сухими.       Из сонной задумчивости вывели быстрые скрипучие шаги. Доктор в тошнотно-зелёном халате прошёл мимо и скрылся за дверью следующей палаты. Паули проводил глазами его ноги в резиновых тапках и сглотнул, когда перед ним остановились натёртые до блеска туфли.       — Надо же, прибыл. А мы думали, проигнорируешь, как в прошлый раз.       В прошлый раз у Реко был микроинсульт. Муж позаботился о том, чтобы у его нежелания вылезать из скорлупы было оправдание и попросил не приезжать. Поэтому он не навещал его: не потому что не хотел, а потому что супруг так сказал.       Подняв голову, Паули неопределённо двинул бровями — точнее, ввиду их отсутствия, как это иногда случается у светловолосых, только кожей на их месте, — смотря на одинаковые лица. Аато и Тату Макиярви — младшие братья Реко, и самая сильная головная боль Паули. Сотрясение и черепно-мозговая как они есть.       — Реко его слишком избаловал, — продолжил Тату.       Паули различал их только когда они говорили. Старший слегка картавил, будто глотал звук, говорил очень медленно, младший наоборот — чеканил каждую букву, говоря энергично. Это напрочь сбивало с толку, когда они говорили по очереди, объясняя или рассказывая что-то.       Нисколько не изменились за всё время, что он пробыл в Дании. Чёрные, как у всех в роду Макиярви, волосы зализаны назад, опушённые ресницами светлые глаза на правильном вытесанном из камня лице, гладко выбритые и одетые, будто их вырвали из светской вечеринки. Паули мог представить этих дорогих ребят братьями миллионера. Он в своей одежде, которую носил едва ли не со школы, ощущал себя проходимцем.       Всё ли дело было только во внешнем виде.       Старший, Аато, сел рядом, опустив ладонь на его плечо, и притянул к себе, заставляя задыхаться запахом дживанши, исходящим от вязаного расстёгнутого кардигана. Паули дёрнулся, но Тату отрезал ему пути отступления, став прямо перед ним и скрестив руки на груди.       — Дельце есть, — с обманчивой зефирной мягкостью сказал Тату сверху.       Общаться с близнецами всегда было как играть в «твистер» со всеми вывернутыми суставами. Каждое движение могло привести к плачевным последствиям.       — Не так сразу, пусть немного оклемается, — Аато прикоснулся к его подбородку пальцами, поворачивая лицо на себя, и улыбнулся улыбкой человека, что мысленно ещё не расчленил его. Он говорил с братом, будто его здесь нет, но смотрел при этом в его глаза.       Паули решил притвориться немым и только прикусил щеку, когда старший близнец выпустил его лицо из захвата.       — Врач уже сказал тебе?       — Он в тяжёлом состоянии, может даже не дожить до завтра.       Паули неопределённо качнулся, и Аато притянул к себе его голову, словно его необходимо было утешить. Сопротивляться было себе дороже. Если им было что-то нужно — они достигали этого любой ценой. Баловни судьбы, у которых вместо соски с рождения во рту была золотая ложка, обычно не любят себе в чём-то отказывать.       — Поехали домой.       — Сейчас от нас здесь не будет никакой пользы.       — Ты устал после перелёта.       — Мы тоже с ночи на ногах.       А не видно.       Ли вяло кивнул, действительно измотанный, и поднялся вместе с старшим, что схватил его за плечи, не смотря на неудобную разницу в возрасте. Второй взял его чемодан, ступая с другой стороны. Будто Ли действительно нужно было сопровождение, будто он имел реальный шанс сорваться и убежать.       За что Паули не любил Хельсинки на самом деле, так это не за стылый воздух, холодные зимы и мрачных людей; а за то, что здесь была чета Макиярви. По крайней мере, это было одной из основных причин.       Близнецы зажали его между собой на задних сидениях автомобиля, ощущая себя по-хозяйски, уложив крупные горячие ладони на его бёдра. Им тоже должно было быть стыдно за то, что они не горюют по тому, что их брат едва не погиб и мог умереть в любую секунду.       Он оказался зажат в капкане сделанном из двух ублюдков.       Паули перевёл взгляд на окно, на многотонное небо, держащееся на верхушках зданий. Создавалось впечатление, что те вот-вот согнутся под его весом. Тёмно-серое, оно казалось пыльным старым одеялом в катышках облаков. Намечались осадки.       Вернуться в дом, в котором он когда-то жил, ещё когда был самим собой, было странным. Молочно-белый фасад напоминал глазурь на пряничном домике, поздние осенние цветы на аккуратной клумбе склонили свои бутоны вниз под тяжестью насыпавшего снега. Нераспустившаяся роза треснула посредине стебля и изображала безжизненного висельника.       Дверь перед ним открыла прислуга, едва он успел протянуть ладонь к ручке. Незнакомый мужчина мазнул по нему быстрым взглядом и кивнул в приветствие, поджав безгубый рот. Седой даже бровями и короткостриженный, что добавляло ему десять лет возраста, хотя лицо оставалось довольно молодым. Руки обтянуты белыми перчатками, торс — классическим старомодным жилетом. Осанка как у дворецкого английской королевы. Паули рядом с ним выглядел как попрошайка с улицы.       Реко любил выбирать персонал, что предпочитал не совать нос в хозяйские дела, и часто это граничило с меланхоличным отсутствием любого интереса ко всему происходящему. Мужчина был, кажется, абсолютно равнодушным к жильцу, которого прежде никогда не видел, так что сам Паули предпочёл считать себя просто невидимым.       Побоявшись дожидаться близнецов, Ли сразу поднялся на второй этаж, к комнатам. Спальня Реко — когда-то она была их общей — оказалась такой же, как годы назад. Фотографии на стене улыбались их с мужем губами, в высокой напольной вазе стояли свежие белые лилии, распространяющие сладковатый запах по воздуху. Ловец снов ручной работы с перьями грача не соответствовал обстановке и казался ширпотребной бижутерией в витрине ювелирного магазина. Когда-то Паули сделал его, чтобы в нём путались частые ночные кошмары мужа. Страшно предполагать, что застряло между нитей и бусин за это время.       Разворошенные простыни и сбившееся в ноги одеяло сохраняли такой вид, словно его муж только-только встал и просто отошёл в ванную на несколько минут. Раньше Реко не любил, когда к их постели прикасались горничные, он даже бельё иногда менял самостоятельно, лишь бы не допускать к кровати чужие руки. По его мнению, это слишком интимно. Эта трогательная черта, видимо, сохранилась в нём.       Не раздеваясь и не разуваясь, Ли упал на кровать, лицом в подушку, и глубоко вдохнул. Запах на наволочках тоже казался прежним, только больше ничего не вызывал. Запах мужчины. Так когда-то пахло от самого Паули, сейчас от этого запаха было только слегка тоскливо. Он вызывал скорее ностальгическое покалывание, чем горе от того, как вопрос о жизни человека повис в воздухе.       Человек мог умереть прямо сейчас, кто-то действительно умирал в эту минуту. Но его постель продолжала пахнуть живым, его одежда висела в шкафу, он продолжал быть на семейных фотографиях. Странное чувство.       Спустя несколько минут послышался шорох открываемой двери. Кто-то из близнецов оставил чемодан у зеркального шкафа, стянул с него обувь, почти больно сжав лодыжку ладонью, и даже укрыл. Раскалённая рука взъерошила длинные песочные волосы на макушке. Не говоря ни слова, кто бы это ни был вышел из спальни, а потом звук шагов полностью поглотили ковры и звукоизоляция.       Паули не знал, должен ли он ощущать себя плохим человеком оттого, что он игнорировал мужа. Когда-то они любили друг друга, а потом вся эта любовь легла только на плечи Реко и он продолжал тащить её труп на себе, а Ли пользовался его чувствами. Пользовался, хотя они оба знали, что никакая его забота не возместит ущерб, полученный Паули.       Реко приезжал к нему всего раз за четыре года. В шиншиллово-сером костюме, подчеркивающем цвет глаз, он пил кофе из чашечки под слоновую кость в его номере и просто молча смотрел. Он часто сидел перед ним молча, когда Паули ещё играл, просто слушал и бесконечно о чём-то думал. Так было и в тот раз, только приятно от этого больше не было.       На пальце блестело обручальное кольцо, которое Реко никогда не снимал. Вокруг рта появились новые мимические морщины, словно он много улыбался, хотя это было не так и они только придавали ему возраста, но он из тех мужчин, что красиво стареют. Появилось несколько новых пятен лентиго от виска к самой шее под воротник. Он остался прежним, но Паули не мог реанимировать прошлое. Он оказался настолько обижен, что чувствовал только боль рядом с мужем, который стекался в руку и формировал приступ острой невралгии, выворачивающий все нервы. Он привык винить в происходящем всех вокруг, кроме себя, и считать что он заслужил право вести себя таким образом.       Извинится ли он, если Реко выживет?       Паули сел, потирая глаза пальцами, и отшвырнул одеяло. Оно упало на пол бугристым комком.       Сняв куртку, он бросил её на кресло, куда отправил шарф и растянутый, выстиранный до обесцвечивания свитер под горло. Штаны вместе с бельём он стянул по пути в ванную и оставил их там, где они упали. Кожа покрылась мурашками, неприятно напоминая, что он всё ещё чувствителен к температурам.       Между сине-золотистой плиткой, прямо по швам, начали расползаться мелкие пятна грибка. Серебристые вентили покрылись пятнами. Из крана капало, так что пришлось его закрутить потуже. Даже зеркало, в котором Паули отразился по пояс оказалось замызганным настолько, что он себя почти не видел, просто слился с белыми брызгами высохшей воды.       За этой комнатой явно никто не ухаживал уже долгое время. Паули мог бы поклясться, это из-за Реко, он не желал сделать тут ремонт, потому что всё, что было в доме выбирал Ли. Он держался за этот призрак, что мог создать его присутствие. Так хранят память об умерших любящие вдовцы. Какая ирония.       Паули бы вручную разбил каждый кирпичик молотком, дай ему волю.       Запустив пальцы в волосы, он приподнял передние более короткие пряди, и прилизал их назад. Лоб казался большим из-за того, что бровей почти нет, как и ресниц, даже пушка в его двадцать шесть лет на лице не было. Бледная кожа, волосы, обветренные губы большого некрасивого рта с уголками похожими на запятые, соски и шрамы, чуть распухший порозовевший нос понтийской породы. Впадины ключиц, рёбер и подмышек резко расчертили его тёмными линиями, а воспалённые глаза выделялись как единственное цветное. Один чистый, стеклянно-зелёный, как винная бутылка на свету, второй — наполовину карий, разделённый почти пополам. Болото не до конца затянувшееся ряской.       Настроив тёплую воду в душе, он снял протез и опустил его у раковины. Отвыкнув от лишнего веса на культе, уже чувствовал, как от усталости тупо ныло плечо. Обычно его отвращала сама мысль о том, чтобы носить его на себе, но за года жизни без руки он так ни разу и не смог выйти на чужие глаза без этой нейромеханической подделки конечности. Не все замечали, что перед ними инвалид, если прятать кисть в кармане или длинном рукаве, не все глазели на него и не отводили взгляда, поймав себя на разглядывании.       Потерев локтевую выпирающую косточку — рубили по суставам, — которой рука закончилась, он ступил в кабинку и прижался лбом к плитке. Голова чертовски болела от происходящего, в висках пульсировало и на секунду показалось, словно у него был шок, а только сейчас накатило осознание. Реко при смерти. Но он не начал паниковать, не возникло никаких желаний броситься в больницу, убедиться, что тот ещё жив.       Просто у машины отказали тормоза, просто гололёд, просто занесло, такое иногда случается.       Не с такими людьми, как Реко.       Даже зная, что кто-то нарочно попытался убить мужа, он не знал, что или нужно ли вообще что-либо предпринимать. Близнецы вели себя так, будто у брата не больше, чем насморк. Он не мог их за это осуждать, сам он чувствовал ещё меньше, но это был их лидер, их вожак.       — Чёрт... — Паули вздохнул в голос, ощущая, как плечи и шея покраснели от напора горячей воды.       Вымыв волосы, он вылез на резиновый коврик и набросил полотенце на волосы. Пришлось надеть протез, чтобы обтереться и завязать пояс на халате, одной левой он не научился с этим справляться. Не хотел учиться.       Один из близнецов оказался в комнате, закинув ногу на ногу, он покачивал ступнёй и поднял глаза, как только Паули вышел.       — Что-то случилось? — тихо поинтересовался парень и присел у чемодана. Пришлось вывалить всё содержимое на пол, чтобы поскорее найти пластиковую коробку с таблетками. Руки уже тряслись.       — Хотел спросить: как ты? — картаво произнёс Аато.       — Нормально, — кивнул Ли, взглянув на мужчину через зеркало. Вытянутая фигура в кресле замерла, поймав на себе взгляд.       — Пообедаешь с нами?       — Я не голоден. Перекусил в аэропорту.       В аэропорту его вырвало кофе, которым он напился на борту.       Судя по приглашению, с гораздо бо́льшим удовольствием близнецы сожрут самого Паули со всеми потрохами на этом же обеде.       — Если тебе что-нибудь понадобится, скажи нам, ладно? — он встал. Оказавшись за спиной Ли и заслонив разворотом широких плеч окно, он навис над ним зловещим истуканом. — Мы позаботимся о тебе вместо Реко.       У Аато притворяться добрым выходило лучше, чем у Тату. Более уравновешенный, он вёл себя спокойно, будто у них общие мозги, и все они достались только старшему.       С места в карьер, — подумал Паули.       Ли ничего не ответил. Дождавшись, когда останется один, он заперся изнутри и принял двойную дозу таблеток, чтобы крепче уснуть и не видеть никаких снов, что обязательно распухли бы в голове в этом доме. Посыпятся на его макушку с ловца, похожие на вулканический пепел.       Закутавшись в одеяло, Ли повернулся к окну, смотря как идёт мелкий, словно мука, снег, шелестя по стеклу бисерным стуком. Эти сутки тянулись достаточно долго, чтобы он насильно их закончил ещё в середине дня. В пустом желудке лекарства растворились достаточно быстро, чтобы его не беспокоила бессонница.