Настоящее Имя
26 октября 2013 г., 18:28
Аудиозаписи обязательны к прослушиванию.
Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно; ибо Господь не оставит без наказания того, кто произносит имя Его напрасно. Исход 20:2-7
Tenhi – Jaljen Я помню дождь в том месте, которое привык считать домом. Он всегда был холодным, даже летом, а иногда и просто ледяным настолько, что казалось, еще чуть-чуть - и на щеках останутся мелкие кровоточащие порезы. Вечно посиневшие губы, онемевшее лицо и трясущиеся руки. Вот что значит для меня быть дома. Странное ощущение того, что это происходит прямо сейчас. Мышцы лица не слушаются, не могу разлепить холодные губы. Все тело ломает, а внутренние органы горят огнем. Сердце стучит о ребра с космической скоростью, а желудок разрывает на части, будто кто-то сунул туда ржавое мачете и теперь с извращенным удовольствием наматывает на него кишки. Ко всему прочему хочется вскрыть черепную коробку, чтобы залить туда ледяной воды, остудить пылающий мозг. Меня трясет так, что я не в состоянии встать, поэтому пытаюсь свернуться калачиком, чтобы скрыться от холода снаружи и боли с жаром внутри. -…Крис… - далекое эхо сквозь вату в ушах. Дергаюсь, как долбаная сломанная марионетка, а дождь все льется – он сверху, снизу, везде. Что мне делать и как выйти на свет? - …Крис, умоляю… открой глаза!.. – обрывки фраз, режущие по умирающим клеткам мозга. Я хочу разбить голову о любую твердую поверхность. Я хочу сдохнуть, мать вашу. Пожалуйста, пусть это прекратится... Меня тошнит, выворачивает наизнанку так, что уже нестерпимо больно горлу. Сердце противно вздрагивает, сбиваясь с ускоренного ритма, и не помогают даже жалкие попытки глубоко вдохнуть. Цветные круги перед глазами заполняют все пространство, отключается вестибулярный аппарат, и я чертовски не уверен, в этой ли я вообще Вселенной? - …Крис, мать твою!.. Ифань!.. - настоящее имя действует, как красная тряпка на быка: я с хрипом вдыхаю воздух ртом и тут же захожусь в диком сотрясающем кашле. – Дыши, Крис! – слова врываются в сознание невыносимо громким звуком, перекрывающим шум дождя. Дождь?.. Все гораздо проще: я лежу в холодной ванне, а сверху льется ледяная вода из гребанного душа. Вокруг осколки стекла, содержимое моего желудка и кровь. Меня трясет от банальной передозировки, вот такая блядская проза жизни. Но кто-то рядом хочет, чтобы я жил даже больше меня самого. - Крис, очнись, скажи мне что-нибудь! Блять, ну пожалуйста! – я знаю этот голос, срывающийся на истеричные нотки. Мой мальчик Тао пытается откачать полумертвое тело в ебаной ванной. Прекрасный вид со стороны, как мне кажется - в этом есть своя доля артхауса. Чтобы парень наконец успокоился, пытаюсь сделать хоть одно движение, но больной мозг отказывается посылать сигналы в окончательно замерзшие конечности. Я даже не уверен, открыты ли у меня глаза. Огромным усилием воли приподнимаю руку и с непроизвольным стоном роняю ее обратно. Видит Бог, или кто там смотрит за нами, это все, на что я способен. К счастью, для Тао этого достаточно. - Крис! Ох, Крис… - Мне чудится или Панда действительно в панике? – Давай, я помогу тебе вылезти, нам срочно нужно ехать в клинику… - Я протестующе мычу, когда теплые руки хватают меня за плечи и пытаются оторвать от обжигающе холодного металла. – Послушай, тебе еще контракт подписывать, ты понимаешь? Суман и так бесконечно зол на тебя! Я хочу в полной мере высказать свое, культурно говоря, ПРЕНЕБРЕЖЕНИЕ к чертовому Суману, но язык распух, как котлета и абсолютно не слушается. Тем временем Панда забирается в ванну и выталкивает меня из нее, как гребанного тюленя. Он хочет отвезти меня в частную наркологическую клинику, где мне скоро будут делать скидки на процедуры как постоянному клиенту. У них есть Волшебный укол, способный за два часа избавить меня от передоза. Что ж, кто-то говорит, здоровье не купишь, но моих денег для этого достаточно. Тао каким-то чудом отрывает моё практически бездыханное тело от пола и прислоняет спиной к стене в ванной. На секунду прорезавшееся мутное зрение различает в его руках шприц. У нас есть верное средство – еще одна доза наркотика. Это дико опасно, охренительно безрассудно, но, если у кого-то тело – храм, то у меня – долбанная крепость. Панда вводит мне кокаин внутривенно, под колено левой ноги, чтобы оставить чистыми сгибы локтей, и я чувствую, как кровь разжижается, практически мгновенно начиная стучать в висках. Дыхание с хрипом вырывается из легких, но появляется ощущение, что спадает жар в пылающей подкорке. Взгляд понемногу фокусируется, становится способным различить линии кафеля на полу, хотя изображение и находится в цветовой инверсии. Тао выжидающе смотрит, сжимая в руке чертов шприц и ожидая два исхода событий: пан или пропал. Но я же, мать вашу, У Ифань, и этот отход – еще не самый страшный, который мне доводилось испытать. - Не надо так пялиться, - голос совсем охрипший то ли от наркотиков, то ли от «прохладного» душа. – Заводи мотор, не видишь, папе совсем плохо. - Я ненавижу тебя, Крис, - Панда улыбается, наверняка размышляя о том, что сегодня ему повезло не закапывать мой, безусловно, великолепный труп на окраине леса. Я поднимаюсь на ноги не без помощи младшего, и в этот момент начинается самое интересное: легкое головокружение и чувство свободы. Улыбка сама расцветает, хотя я и не знаю, чему радуюсь. Может тому, что снова, сука, выжил. - Хрен ли ты улыбаешься? – Тао придерживает меня за талию, и его глаза с вечными стрелками находятся прямо напротив моих. Взгляд скользит по его лицу, отмечая высокие характерные скулы, темные круги под глазами и причудливый, но безумно красивый изгиб губ. Нижняя губа чуть больше верхней и слегка выдается вперед. Признаться, всегда хотелось узнать, каково это – целоваться с Тао. - Панда, сколько тебе лет? – вольготно обнимаю младшего за плечи и непроизвольно склоняю голову набок. - Тебе зачем? – Цзытао вопросительно изгибает бровь, но не спешит отстраняться. - Узнать, ты совершеннолетний или нет, - к чему сложности, я всегда задаю вопросы прямо. Мелкий точно знает, к чему я веду, но абсолютно никак не показывает протеста. Сучка, ей-богу. - А что, если я несовершеннолетний, тебя это остановит? – Цзытао нагло прижимается ближе, почти касаясь своим носом моего. - Конечно, нет, ты же в курсе, - играю в его игру просто потому, что мне она тоже по душе. Тао слегка приподнимает голову вверх, и я тут же беру инициативу в свои руки: одна рука с плеча младшего скользит на его шею, а мои горячие губы тут же накрывают его, отмечая, насколько они мягкие. Контраст температур вызывает невероятный кайф, поэтому, не теряя времени, проникаю языком в его рот, на что Панда принимается со всей страстью отвечать, как можно ближе прижимаясь и откровенно надавливая на определенную область моего многострадального тела. Я запускаю пальцы в его волосы, оттягивая их вниз, и младший послушно откидывает голову назад. Его руки соскальзывают с моей талии, и одна забирается под футболку, ощупывая пресс, а вторая задерживается на правом бедре, чуть сжимая мокрую ткань джинсов. Скорее всего, это кокаин, но у меня уже хороший такой стояк. Поцелуи уже больше похожи на соревнование "кто-засунет-свой-язык-дальше-и-больнее-укусит-соперника". Член до боли упирается в джинсы, а кокс все продолжает разгонять кровь наперегонки с возбуждением. Сложно представить, как сердце может выдержать стократную нагрузку и бешеное давление. Но, говорят, у подонков хороший генофонд. Я расстегиваю ширинку, ослабляя давление на орган, и совсем недвусмысленно кладу на него руку Тао. Парень без лишних слов и эмоций оттягивает резинку боксеров, обхватывая длинными пальцами мой член. Снова крышу сносит от ощущения разницы наших температур, и где-то на периферии мозолистого тела стучит мысль, что белок окончательно денатурирует при сорока двух градусах по Цельсию и что мне пора бы отчаливать в клинику. Но скажите, кто в твердом уме и ясной памяти откажется от такой пространственной близости с Цзытао? Никто, конечно же. А мой ум далеко не твердый. Вернее, его твердость передалась несколько другому органу самоуправления. Как будто законодательная власть делегировала полномочия исполнительной. Кажется, я упорот. Движение умелых пальцев ассоциируется со свободой жизни, свободой нравов. Просто свободой. Хорошо, когда можешь делать то, что тебе нравится, и не оборачиваться вокруг, ища одобрения или хоть какой-то реакции от социума. Однако, кажется, я был слишком уверен в стойкости своего организма. Сначала с ног до головы меня покрывает липкой испариной, которая тут же переходит в невыносимую резкую боль в области сердца. - Тао! – хриплый крик вырывается из болезненного нутра, окончательно сажая без того пострадавшие связки. Панда реагирует молниеносно, переключаясь с одного рода деятельности на другой. Буквально через несколько минут он грузит меня в авто и, прыгнув за руль, вылетает на проезжую часть, на корню игнорируя правила дорожного движения. А сколько правил игнорирую я, балансируя на лезвии между жизнью и смертью? Боже, храни У Ифаня.***
Dir en grey – Hotarubi Лухан недоверчиво смотрит на холст перед собой и кусает кисточку, с которой краска капает прямо на пол. Обычно ясные глаза сегодня особенно уставшие, даже покрасневшие. Лухан третьи сутки рисует привидевшийся ему пейзаж, но никак не может добиться той яркости и плавности линий. - Хань, может, ты поешь? – Лухана обхватывают за талию теплые знакомые руки, которые, кажется, тут же забирают половину усталости. – Я приготовил твою любимую курицу в сметане. Лухан тяжело вздыхает, окидывая взглядом картину. Еще никогда ему не приходилось сталкиваться с такого рода сложностями в написании картины. Любая линия вызывала раздражение и негодование истинного перфекциониста. - Хань? - мягкий голос проникает в сознание, вызывая желание закрыть глаза и спать, спать... Но на сетчатке тут же возникает отпечатавшийся образ. - Эта картина... Я не смогу ее написать. - Слова произносятся с еще большим трудом, чем минуту назад давались движения кисти по холсту. - Сможешь. Расскажи, о чем она. - Это долгая история, - Лухан слабо улыбается, падая в продавленное кресло позади себя. - Я не тороплюсь. Лухан минуту медлит, вглядываясь в картину, и шепотом начинает свой рассказ: - Однажды случилось так, что ни в чем неповинный народ оказался в рабском положении. Все без исключения - женщины, дети, старики - стали вынуждены делать то, что им не хотелось и получать за это только лишний удар кнута. Но нашелся человек, который решил все исправить. Он уговаривал их завоевателя отпустить народ с миром, но тот воспротивился. Обрушилось тогда на землю проклятье, названное казнями, а человек и его народ ушли из проклятой земли, чтобы найти свою. Сорок лет они ходили в поисках земли Обетованной, и стал народ роптать на освободителя. Тогда сказал он им: "Глупцы вы, раз не видите, куда идете, и кто ведет вас за собой". Народ не воспринял слова освободителя и требовал показать им, ради кого они сорок лет бродят в пустыне. Поднялся тогда пророк в гору, названную Синай, и пробыл там сорок дней. Умолял он Яхве показаться ему, чтобы сказать народу, что вера их слаба. Отказывался Яхве, говоря, что не сможет выдержать такое человек божий. Упорен был пророк, и тогда согласился Яхве явить свой след перед ним. Дланью своей закрыл он пророка и прошел мимо, а тот, увидев след Яхве, упал без сознания. Очнувшись, увидел пророк каменные скрижали, и объяснил ему Яхве: "Моисей, ты - посланник мой. Скажи народу, как нужно жить на земле, мной созданной". Спустился Моисей с горы Синай и хотел показать народу скрижали, да только сыны Израиля из золота отлили Тельца и стали ему поклонятся. Разгневался освободитель и разбил скрижали, уничтожил Тельца. Народ увидел гнев Моисея и стал просить прощения, да только скрижалей больше не было. Лухан вдруг замолкает, склоняя голову набок. Картина кажется ему другой, не его руки. Будто с каждым словом штрихи и мазки на ней меняются и деформируются, становясь именно такими, как хотел Хань. - А что потом? - Яхве дал Моисею другие скрижали, чтобы народ узнал, какие заповеди нужно соблюдать. Было их ровно десять... - Яхве - это имя Господа? - И да, и нет. Никто не знает имя Бога, потому что узнав его, можно получить безграничную власть над его обладателем. - Лухан поворачивается к собеседнику. - Что скажешь, Лэй? Тебе нравится картина? - Очень. - Лэй кивает и обезоруживающе улыбается, от чего на щеке появляется безумно милая ямочка. Он молча наблюдает, как Лухан дописывает картину, но мысли его далеко от этого места. Он еще никогда никому не говорил своего настоящего имени. А еще он жаждет узнать настоящее имя одного человека, сломавшего его прошлое. Благо, что он уже совсем близко к разгадке.
