Притворяясь мной

Когда я закончила записывать, солнце уже коснулось верхушек гор, собираясь потонуть в их белозубой пасти. Заклинание оказалось довольно простеньким, чтобы я могла его запомнить, и теперь я снова погрузилась в думы о Табхае. – Агвин, а малец мог тосковать от… – я не сразу придумала, как лучше это сказать, – От того, что обречён жить в монастыре? – В смысле, безо всех земных радостей? – спросил мой провожатый, уже который час собиравшийся оставить меня одну в опустевшем монастыре. – Нет. Просто он читал о Марко Поло. Быть может, Табхай хотел путешествовать. – Стать странствующим монахом? Я бесшумно вздохнула. Слова Агвина мазали не хуже того, как я сама стреляла мимо мишени, участь мастерству обращения с луком и стрелами. Что породило Тоусса? Разве мог добрый мальчик желать зла своим собратьям? Но, быть может, что-то пожирало его изнутри? Тоска?.. Стены и пол храма окрасились в цвета плоти северных рыб, идущих на нерест по бурным рекам. Пора было начинать. – Как я понимаю, ты не уходишь? – спросила безмолвствующую нишу позади себя я. Агвин высунулся из-за крупного молельного барабана, но я не дала ему объясниться: не было нужды. Он должен был видеть, как свершится ритуал и выйти из храма, неся благую весть. Или же стать послом очередной смерти. Я поднесла ганлин к губам, выдувая пару нот. «Кью-ру-ру» вознеслось к расписному потолку, прячась где-то в изгибах статуй. Обратного пути не было, я это чувствовала. Откуда-то из глубин монастыря в мою сторону повернулось существо цвета крепко заваренного чая, раздумывая, настало ли время ужина. – Века шли, время шло, я рождалась и умирала, – зазвучал в тишине мой голос, – Умирала и рождалась, беря у тысяч существ мою пищу, одежду и все блага, чтобы быть здоровой, радостной и избегать смерти. Нынче настал час платить долги, – я расстегнула доспех, едва слыша, как он упал на пол, – И я отдаю своё тело на истребление: то, что я так любила, холила и лелеяла. Я отдаю свою плоть алчущим, кровь – жаждущим, кожу – нагим, кости – на костёр замерзшим, – все волоски до последнего на моём теле встали дыбом, но я продолжала, – Я отдаю своё счастье несчастным, дыхание жизни – умирающим. На потолке появилось тёмное пятно. Тоусс. Я обнажила меч, разводя руки в стороны: – Бесчестье да падёт на мою голову, если я устрашусь! Позор всем, кто не осмелится принять мою жертву! Тоусс бросился ко мне, оглашая пространство воем. Мой меч не дремал – но разрезал пустоту. Демон ловко отскочил от удара. Тварь наконец-то переместилась на пол, и теперь пригнулась, словно загнанная в угол крыса. Я атаковала снова. Была готова поклясться, что задела его, но было ощущение, что мой меч прошёл через бурдюк с вином. Тоусс, явно недоумевающий от происходящего, всё же не казался раненным. Он пучился, выкидывая свои узкие лапы, и его вой становился не яростнее, а… Печальнее? Неужели он, как крокодил, льёт слёзы, убив кого-то? Или дело во мне? Смогу ли я его уничтожить, подпустив ближе? Одного удара меча в центр точно хватит. – Иди сюда, недоделок, – я выставила меч вперёд, оставив вторую руку вытянутой, – Иди и попробуй съесть меня, ты, треклятый демон! Казалось, эта тварь мчалась ко мне целую вечность. Время остановилось. Перед моими глазами встали тибетские похороны в горах, когда твоё тело оставляют на милость падальщиков. Я увидела Табхая. Мальчишка с горящим взором, прижимающий к груди очередную книгу о приключениях. Он всегда был хорошим. Хотел радовать тех, кто стал его семьёй. Но при этом, как бы он ни отмахивался… Острие моего меча опустилось вниз. Но при этом он мечтал… Ладонь разжалась. Тоусс. Тоска. Его тоска. Тоска ребёнка по несбывшейся мечте. Его тоска. Моя тоска. Но всего лишь на мгновение, между вдохом и выдохом. – Вы отказываетесь от оплаты? – изумлённо переспросил Агвин. Всё то время, пока я стояла перед старейшинами монастыря, монах силился заглянуть мне в глаза и увидеть то, что отныне поселилось внутри. – Отказываюсь, – в который раз извлекла из безнадёжно пересохшего горла я. – Что Вы будете делать с… – начал переводить Агвин, но я лишь зажмурилась: – Предоставьте это мне. Больше он не убьёт никого из вас. Но у меня будет одна просьба. Старейшины озадаченно повернулись ко мне. Я не выдержала и усмехнулась: – Просто покажите мне, с какой из гор открывается лучший вид. И вот я ушла из монастыря, в холод тибетской ночи. Пик горы возвышался надо мной, когда я начала подъём. Пока я карабкалась наверх, не чувствуя ни промозглого ветра, ни недостатка воздуха, я припоминала всё, что увидела за свою жизнь. Вот, маленькая, увязываюсь за отцом на охоту. Вот мы с ним мастерим стрелы – это были мои куклы, и остальные девочки селения чурались меня. Переезд. Новые места, новые чудища. Трофеи отца: когти, зубы, выползки громадных змей. День, когда он погиб в пасти одной из тварей. День, когда я отомстила, окропив его могилу кровью чудища. Время скорби. Время одиночества. Долгая дорога в никуда. Новые страны. Меч отца, на котором я продолжала делать зарубки. Зверь за зверем. Чудовище за чудовищем. Голод, холод. Раны и шрамы. Мужчины, которые не смогли меня приручить. Мёртвый ребёнок, не пожелавший такую мать и покинувший моё чрево четыре года назад. Моя история. Я влезла на вершину, скрючивая онемевшие пальцы: – Смотри. Мне сказали, что здесь лучший вид. Что-то щекотнуло между лопаток: Тоусс был со мной. – Я рассказала тебе всё, что видела, – произнесла я, неловко шмякаясь на снег и вытягивая уставшие ноги, – Взгляни на это. На весь мир кругом. Вот что должно было принадлежать Табхаю. Он умер, дав жизнь тебе, чтобы увидел ты. Пользуйся моими глазами, и если пожелаешь, мы пойдём смотреть на всё это вместе. Я крепкая, мы успеем повидать ещё многое. И обещаю: больше тебе не придётся вмещать тоску своего создателя. Солнце вернулось на эту сторону неба, и всё, что я услышала – это тоненький вой Тоусса, который обрёл покой.