В одиночестве тоже есть счастье, но в другом смысле

Что-то такое тёплое и непривычное проходит под подушечками пальцев. Юнги поглаживает это "что-то" и не может не насладиться приятной тёплой гладкостью. На плече точно так же ощущается какая-то неожиданная тяжесть, которой по утрам обыденно не бывает. Что-то нежное и мягкое тонкими нитями нежно щекочет щёку. Возможно в другой обстановке Юнги бы напрягся от неизвестности происходящего, но на грани сознательного, того небольшого, что успело проснуться, кажется, что так и должно происходить по утрам, и за это стоит быть благодарным. Слишком нежное, мягкое, затрагивающее любопытство тепло одаривает мужчину, чьи волосы теперь под солнцем отливают серебряным блеском от чернового цвета. С первыми лучами солнца прикрытые веки больше не в силах удерживать Юнги в темноте сновидений, светясь ярко оранжевым, когда под боком что-то прижато так плотно и до странного удобно, а с другой стороны удерживает нечто такое же горячее. Юнги чуть приходит в себя, но сила мысли останавливается на одном только понимании: он лежит на спине на мягкой постели, и он не один. Это всё, что сейчас способен проанализировать непроснувшийся Юнги. Он, в полудрёме, не сумевши открыть глаза, старается припомнить произошедшее накануне вечером: признание, поцелуи, немного подгоревший тыквенный пирог, но не менее от этого аппетитный его аромат, громкие возгласы друзей, которые подошли к половине девятого вечера с тыквенным соком, а ещё вишнёвым, оказавшийся после глинтвейном, который Чимин подлил каждому при просмотре второй части фильма "Счастливого дня Смерти". Все хотели посмотреть что-то в духе ужасов "Астрала", "Куклы Брамс", потому что большинство проявили большую симпатию к самой тёмной атмосфере фильма, которую нужно прочувствовать, нежели к спецэффектам; и только Чимин проявил ярое желание к чему-то с концентрированной каплей юмора, в чём его неожиданно для всех поддержал Хосок. Юнги запомнил, что после его слов он подтолкнул мужчину, сидящего подле дивана на полу, мысом и с ухмылкой на лице. Сам же в это время распластался на всём диване, пока сверху одеялом к нему льнул Тэхён с объятиями, которые получал в ответ. Было что-то ещё... Что-то запоминающееся... Точно! На игре в "Правда или действие" Хосок признался, что его сердце наконец-то дало слабину перед одним человеком, а после вопроса "Кто это?" вместо ответа Хосок залпом выпил банку пива, которую Чимин откапал в своей сумке как наказание за бесчестие. Тёплое слабое освещение, комната, притаённая во мраке; фильмы, стук из ванны, когда Чонгук буквально пнул Чимина, чтобы тот проверил обстановку в ванной; светодиодная свечка, упавшая из-за наклонённой полки, которую пару часов назад сбил Юнги под натиском накинувшейся страсти одного тактильного Тэхёна (впрочем, об этом остальным уже не нужно знать); ещё фильмы, пустые тарелки, игра подушками, чуть не подожжённая свечой на столе ткань, заснувшие все с пустыми банками и опустошёнными бутылками глинтвейна под боком в половине четвёртого ночи под "Проклятие. Дом с прислугой" на моменте погребения заживо. Юнги помнит, как вместе с Тэхёном они подкладывали подушки каждому под голову: Чимину на диване, Хосоку на ковре, и Чонгуку, догадавшемуся заранее попросить притащить в комнату футон, который Тэхён так же прячет в шкафу своей спальни; а затем каждому приносили одеяло. Тэхён очень заботливый: он хранит все четыре набора постельных принадлежностей для близких друзей (Чимин же позже настоял на том, чтобы все последовали такому замечательному примеру). А ещё Юнги помнит, как Тэхён прижался к нему со спины у кухонной раковины, прошёлся руками по груди и животу, невзирая на то, что кто-то может проснуться и застать их нежности; а затем шепнул недовольному такой выходкой мужчине на ухо: "Как жаль, что четвёртый набор останется без хозяина..." Точно. Вот что сейчас так согревает, помимо тёплого одеяла, и от этого сердце постепенно разгорается в нахлынувшем чувстве. Юнги открывает глаза и осматривает обстановку в комнате: закрытая на замок дверь (Тэхён настоял на этом), скомканные вещи, где-то валяющиеся на полу, а где-то еле держащиеся за угол кровати; раздвинутые шторы у точно такого же, как в гостиной, окна французского стиля с длинным полупрозрачным тюлем. И он — с обнажённой верхней частью тела Тэхён, обнимающий Юнги и прижимающийся к нему всем телом, а ещё пристроивший свою тёмно-шоколадную макушку у основания чужой шеи, лежит рядом с Юнги и касается чёлкой щеки, и его дыхание жаром осыпает нежную кожу на ключице, приятно согревая вместо одеяла. Тэхён даже умудрился на Юнги одну ногу закинуть, обвив его. Немного насупившись, Юнги чуть двигает свободной ногой и ощущает, как его теснит обтягивающая ткань. Отлично. Трусы на месте. Окончательно проснувшийся мужчина снова, расслабившись, прикрывает глаза, предварительно покрепче обняв Тэхёна за плечо и поцеловав в лоб. Он никогда ещё не начинал утро с такой нежностью и пронизывающим покоем на душе, когда внутренняя жизненная чаша наконец полностью заполнена, больше не осталось сухих стенок, которых терзала прохлада от иногда попадающих на них капель. Тэхён рядом с ним, вплотную горячей кожей к коже, в белоснежной постели с воздушным пуховым одеялом от "German Grass". Лучи игривого солнца играют золотом в каштановых волосах, Тэхён ворочается и без оставшегося свободного места прижимает изгиб переносицы к пылающей шее Юнги. Тот весь горит от желания обвить Тэ в ответ всеми конечностями, прижать к груди и навечно остаться, никогда не засыпая, в таком положении. Но Юнги не хочет разбудить так сладкого спящего, дорогого ему человека. Ему так музыка никогда не была важна, как это расслабленное, горячее, развалившееся на нём тельце. Юнги на полном серьёзе думает, что он сможет пожертвовать всем, что у него сложилось в жизни, ради таких минут. Они вместе, в светлой небольшой спальной комнатушке, куда дозволено входить лишь им одним. Сюда попадает тёплый свет, окружают жар родного тела и приятное сопение у шеи. Что-то бьётся, мягко двигается сбоку. Сердце. Тэхёново сердце касается Юнги, словно показывая, что оно точно так же, как и собственное Юна, бьётся теперь не только для хозяина, но и для его избранника. В эту секунду пролетает мысль, если бы Тэхён лежал на нём грудью к груди, смогли бы их сердца попасть в унисон, чтобы звучать только друг для друга? Юнги понимает, что в свою комнату на окраине города с Хосоком он уже не сможет вернуться. Какой же это будет пыткой: находиться в той огромной комнате в полном одиночестве с серыми вечно закрытыми шторами, в этом тёмном полумраке по утрам в холодной постели без звука бьющегося второго сердца рядом — это невыносимо. Юнги будет разрывать на части от кадра, что его Тэхён не с ним, а точно так же лежит в одиночестве на этой огромной двуспальной кровати, где сейчас они вдвоём. Юнги будет рвать и метать, его разъярённое сердце будет биться и ломать кости и рёбра, чтобы вырваться, найти и снова услышать эту сладкую мелодию. Впрочем, об этом можно подумать о том, когда всё же придётся вернуться, а пока что пускай эти мысли спокойно упиваются песочным дном разума, потому что сейчас Юнги интересует только эта медовая темноватая кожа, щекотание пухлых губ, бормочущих что-то быстро, почти не слышно (Юнги не знал, что Тэхён разговаривает во сне). — Мо... й. На... сегд... "Прежде всего, это ты мой. Я столько тебя ждал. Я тебя уже не отпущу, сколько не толкай. Хотя у тебя даже этого не выйдет", — шепчет Юнги у лба, едва двигая губами, и оставляет свою руку точно по линии на Тэхёновой, той, что теперь крепче прижимает. — Знаю, — с улыбкой полуголосом отвечает Тэхён с присущими только ему низостью и бархатом, и влажно целует основание бледной шеи. Почему-то сердце Юнги очень спокойно в момент, когда его слова, снаряжающиеся быть тайными, всё же были услышаны. Может быть, потому что от этого даже переполняет гордость, что он может произносить слова, и горд тем более тем, что Тэхён полностью с этим согласен? И потому сердце растаяло в удовлетворении данного признания? Чёрт его знает. Но Юнги точно уверен в том, что он ничуть не смущён. И у Тэхёна наверняка то же самое. Юнги переносит ладонь на нежную шею, приподнимает ещё не до конца выкарабкавшегося от нитей сновидения мужчину за подбородок и тянется за утренним поцелуем, потому что: — Иначе и быть не может, — лепечет в самые губы, звонко чмокает разбухшие после ночного перекуса, розовые уста и отстраняется, не в силах отвести взгляда, когда Тэхён приподнимается на локти и подпирает челюсть костяшками. Тэхён такой потрёпанный по утрам. Он всегда был таким? Немного закололо в сердце, что Юнги никогда не видел его настолько... домашним, естественным. У Тэхёна волосы вьются от природы, но после спанья они ещё и переплетаются друг с другом, представляя тёмно-коричневую, пушистую, мягкую копну, на которую у Юнги так и чешутся подушечки пальцев, чтобы немного пожать. У Тэхёна помятая щека от постели с продавленными полосками, она ещё немного красная, оттого что хорошенько отлежалась на Юнги. Тэхён словно сонная сова: он никак не может полностью поднять веки, те всё скачут вверх и вниз, он всё ещё клюёт носом, и полуоткрытые губы иногда шевелятся для пары беззвучных слов, которые, видимо, не дано услышать. Тэхён для Юнги, словно оазис для обезвоженного отчаявшегося путника в пустыне: первыми секундами хочется полюбоваться, чтобы насладиться моментом, когда все страдания позади и снизошло благословение, а затем наброситься, дабы всецело забрать себе, присвоить и ни с кем не делить. Но Юнги второго сделать не в силах: наконец-то он может откровенно таращиться, приклеивая взгляд к своей утренней сове, и не бояться, что это кто-то заметит (а точнее Тэхён, перед которым раньше Юнги не хотел бы палиться застоялыми колющими от одиночества чувствами). — Время?.. — всё же получается тихо произнести у сонного. — Половина одиннадцатого, — вполголоса произносит, повторяя за Тэхёном и поглаживая большим пальцем смятую щёчку. — Что-то очень тихо в соседней комнате. Неужели все ещё спят? — Не угадал. — Тэхён наконец-то озаряет Юнги своим томным полускрытым взглядом, и пропадает всякое желание лишь наблюдать за длинными ресницами. — Буквально час назад я всех провожал, пока ты спал как убитый. У всех дела какие-то... а может, просто подсобить чутка решили. — Вот оно как... Тело не слушает, своевольничает, просто двигается к объекту обожания, подчиняет своего хозяина, который вообще-то очень даже доволен. Юнги на бок ложится, подставляя локоть, и губами тянется к приоткрытым малиновым устам, в последний момент те коротко растягивают свои уголки. Под грубоватыми подушечками пальцев Юнги ощущает, как пылает нежная кожа, и как приятно она ощущается на его собственной коже, чувствует, как влажно и горячо проходит Тэхёнов язык по его собственным тонким губам, и закрывает врата в реальный мир, предаваясь тому, где они с Тэхёном одни в белой постели, где в воздухе сгущается чмокающие вязкие звучания их поцелуя, а Юнги согревают большая ладонь, прильнувшая к его щеке, и пальцы, ласкающие за ухом. Сколько, оказывается, Юнги ещё не знает о Тэхёне, потому сердце стучит дрожью оттого, сколько же ещё он сможет узнать, сколько ещё ему предстоит узнать. Такие мысли посетили его, когда он поднял веки и узрел, что Тэхён целуется с открытыми глазами. Это даже возбуждает. — Значит, с открытыми глазами любишь целоваться? — уточняет. — Мне нравится наблюдать за тем, как дрожат твои ресницы, как радужки глаз бегают под веками, пока в это же время ты сминаешь мои влажные губы своими, — признает Тэхён с ехидной улыбкой, облизывая передние зубы. И, да, Юнги глаз отвести не может от приоткрытого рта косой улыбки. — А ещё мне нравится факт, что возможность лицезреть такую картину есть только у меня. «Не поспоришь», — вспыхивает в мыслях у Юнги. — Предлагаю яичницу с сухарями и жареным беконом, может быть, блинчики со сгущёнкой, чашечку горячего кофе с пенкой и корицей, а ещё... — не договаривает, осёкшись на последней фразе, когда Юнги провёл пальцами по тыльной стороне ладони Тэхёна, которая всё это время продолжала согреваться о бледную кожу лица. — А ещё... — Юнги сковывает его пальцы, переплетает со своими и нежно целует, а Тэхён навечно оставляет это записанное на эмоциональный диск мгновение: щекочущее ощущение от тонких шершавых губ и оставшийся горячий след на своей коже. Этот след до сих пор горит. — А ещё доброе утро, Тэхён. Хорошо спалось? — улыбается Юнги. Он просто улыбнулся, просто произнёс своим скрипучим низким голосом настолько обыденную в этом мире вещь, а у Тэхёна дар речи пропал, потому что перед ним Юнги, который просто улыбнулся, просто поинтересовался его сном, просто проявил внимание и заботу, и у Тэхёна на радужках цветные звёздочки заиграли, и сердце горящими искорками забилось. Рядом с Юнги теперь всё новое кажется настолько приятным, уютным и правильным, словно так всегда было и должно было быть, что Тэхён и внимания не обратил на то, что это их первое совместное утро, самое первое утро, где они лишь вдвоём, когда они встречают осеннее ясное утро вместе. — Доброе утро, Юнги, отлично спалось, — щебечет Тэхён бархатно и мягко и заливается широкой улыбкой, а потом бросается на Юнги с объятьями на шею и удовлетворённо пропитывается температурой горячей кожи на своей спине. Тычется ему за ухо, жарко расслабленно выдыхает, трётся своими локонами о Юнги сбоку, вдыхает запах еле заметного тропического шампуня для волос и пота родного тела. Вот так правильно. Вот так должно было быть всегда. И с ума сводящее единственное счастье в том, что так и будет, когда они наконец-то вместе и, чёрт возьми, их уже ничто не сможет разбить. Ничто и никогда. Они укрыты под защитой пылающего крыла Самайна. Их сердцам больше нечего бояться. У Тэхёна на затылке Юнги перебирает запутавшиеся кудри, минутами целует его плечо и потом переходит на шею, гладит суховатыми подушечками пальцев медовую кожу Тэхёна, немного влажную от недавнего сна. Юнги не представлял, что утро может быть таким светлым и манящим, таким завораживающим, как отражение рассветного солнца в окнах соседнего дома и на розовом небе с пышными облаками. Юнги теперь хочет просыпаться по утрам именно ради таких минут наслаждения, пропитки и подзарядки своим человеком. Своим Тэхёном, которому теперь точно не отвертеться от объятий и поцелуев под предолгом "нельзя", ведь Юнги, одному лишь ему можно всё, что касается Тэхёна, теперь уже абсолютно всё. — Я бы, конечно, предложил чуть подольше проваляться в постели, — начинает Юнги, — но твой живот горько ноет о другом, — улыбается за ухом. — Да-с, — смеётся немного разочаровано, — пойдём завтракать? Юнги ещё не успел выйти из ванной комнаты после душа, но у него уже во рту копится слюна от просочившегося аромата жареного бекона и ещё чего-то сладкого. Сока? — Ого, у меня обоняние. — Смотрит в зеркало и задумывается... Юнги повезло в предусмотрительности Тэхёна и дополнительной парой чистых трусов, которые у него оказались, но то, что у того даже нашлись запасные щётка и дезодорант, уже в крайность настораживает. Как давно Тэхён всем этим запасся? Как давно он тоже влюблён? Как долго ждал, что они сойдутся? Вчерашнее признание и посиделки у окна... Он ведь всё это тоже спланировал? Тэхён более сложный и загадочный, чем может показаться на первый взгляд, в понимании человек. Так что скорее за всем, что произошло вчера, разумеется, что-то стоит. Но да ладно. Юнги ещё успеет задать все щекотливые вопросы, а пока стоит хотя бы одеться. Только вот вся одежда осталась в спальной, за которой не очень хочется идти во влажном виде, когда ветерок будет щекотать нервишки, а на глазах слишком маняще висит на крючке интригующая чёрная рубашка Тэхёна. Его размер больше, и от этого не может не промелькнуть мысль, а что если Юнги наденет её? — Юнги, завтрак готов! — разносится за дверью голос. — Выпей стакан воды для начала! Юнги выходит в просторной, большой на несколько размеров, чёрной рубашке и в такого же цвета боксёрах, делая вид, что ничего особенного не происходит. — Спасибо, — благодарит, не поднимая взгляда, и, взяв стакан, обходит застопорившегося на месте Тэхёна, у которого челюсть отвисла от выходки Юнги. Хотя чего он удивляется? Сам тут в одних спортивках расхаживает. — Действительно сок. Я ещё в ванне учуял этот аромат. Тыквенный, — сделав глоток, говорит напоследок. — Ты уже перекусил? — Не то чтобы... Только успел тост с джемом умять. — Юнги чувствует на себе пристальный взгляд, который Тэхён не в силах отвести. Мм, как же приятно. Мужчина в рубашке оставляет пустой стакан и, взяв свою кружку с кофе, направляется к окну, из которого видно ту же по-прежнему копошащуюся ранним утром Круглую улицу. — Чего пялишься? — подзывает к себе. — А чего ты мои вещи носишь? — ласкает слух Тэхён, а потом со спины кольцом обнимает за талию и целует белую шею. — Потому что они твои, а мне чертовски идёт, — ухмыляется Юнги и, не сводя глаз с окна, запивает сладость самодовольства горячим кофе. — Да... нам так идёт быть рядом друг с другом, — увидев их едва заметное отражение в стекле, добавляет Тэхён и вжимается губами в основание шеи, теснее льнёт к спине Юнги и вдыхает собственного шампуня аромат, осевшего на коротких чёрных локонах, и собственной рубашки, так соблазнительно обвисшей на небольшом теле. Юнги весь сможет уместиться в объятиях Тэхёна. — Как давно? — прерывает поток мыслей Юнги. — Что? — Планировал вчерашний вечер как давно? — Юнги поворачивается к Тэхёну, ставит кружку на стенку и оставляет свои ладони на руках Тэхёна, которыми второй укрывает чужие локти. Он смотрит в самую душу, будто готовится упиться правдой, что сейчас услышит. — Заметно, да? — Тэхён знает, что всё расскажет, не сможет утаить и каплю истины, поэтому не переживает. — Теперь уж да. — Планировал полгода, может, даже чуть больше. Не помню, когда окончательно всё решил, — без утайки отвечает, берёт Юнги за пальцы своими и проводит по ним мягкими губами. — А влюблён как давно? — продолжает Юнги. — Шесть лет. Со школы влюбился. С того самого лета, которое мы чуть ли не полностью проводили на крыше, — рассказывает и касается поцелуем чёрной чёлки. — Значит, потеряно целых шесть лет... — Тэхён не переживал до этого момента, но почему-то сердце забилось быстрее. — Почему сразу не ответил на мои чувства? — задаёт последний вопрос Юнги и отходит от Тэхёна на шаг назад. Кажется, бытуя в преддверии чего-то подобного, именно поэтому что-то начало щекотать меж рёбер. «Нет, я не позволю, чтобы теперь он отталкивал меня. Нет-нет, ни за что», — с рябью на сердце пронеслось у Тэхёна в мыслях. — Подожди, Юнги, не отходи, — просит Тэхён и приближается. — Стой. — Показывает ладонью "стоп". — Просто ответь. — Боялся, что наши чувства — просто обычная подростковая симпатия, которая быстро проходит. Я не хотел, чтобы у нас всё быстро закончилось, поэтому решил, что стоит немного подождать и... проверить... насколько сильны наши чувства... — со сжатыми напряжёнными кулаками ведает Тэхён. Почему он так тревожится? Юнги же не оставит его после вчерашнего, да? Не оставит же... — То есть ты боялся, что мы можем расстаться, и поэтому даже шанса нам не дал? Надеясь, что чувства сами по себе останутся, даже не дал шанса на их развитие? Не дал шанса мне?.. "Нет. Нет. Юнги, нет же. Погоди же". — Но ты ведь мог хотя бы просто рассказать мне о том, что для тебя очень важно подождать, но даже этого не сделал. Просто сам всё решил, зная о моей любви с самого начала, — Юнги глубоко вдыхает и скрещивает руки на груди. — А я... а я продолжал ждать тебя все эти шесть лет, — тяжело выдыхает. Юнги, наверное, должен быть расстроен и даже зол за то, что Тэхён не доверил ему своих сомнений, страхов, проигнорировал и собственные чувства и решил самостоятельно в них удостовериться. Однако Юнги ни капли не рассержен, смотрит в широко раскрытые глаза Тэхёна, в которых постепенно нарастает страх, и обольщается: пусть чуток испугается. Это малая плата за то, как долго Юнги ночами не спал, тоскуя по нему. Он смотрит на быстро поднимающуюся и опускающуюся обнажённую грудь, приоткрытые губы, скребущие кончики пальцев ногти, и по-прежнему ничуть не злится на Тэхёна и не жалеет. Может, потому что с самого начала знал, на что идёт? В какого непростого человека влюбляется? Потому что знал, какой у Тэхёна чуждый обычному человеку странноватый внутренний мир и какие у него необычные бывают требования? Юнги ведь ни на день не забывал слова Чимина о том, что Тэхёну действительно может потребоваться много времени, даже годы. Может, поэтому сейчас сердце так спокойно бьётся, потому что с самого начало оно знало, за каким человеком решило последовать? На все эти вопросы есть лишь единственный ответ — да. — Прости, Юнги... Пожалуйста, прости, — а Тэхён не знает, что ещё ему стоит сказать, чтобы его снова подпустили ближе, и тем более ни сном ни духом о том, что на него никогда не злились за вот такую вот его натуру, и что никакую вину на него тоже не возлагали. — Не стоит. Я с самого начала знал, насколько надёжному человеку доверяю своё сердце. Этого стоило от тебя ожидать. Время действительно многое показывает. Юнги опускает и разводит руки, чтобы показать Тэхёну, что ничего страшного в том, что случилось, нет, — что всё прошло, сейчас у них всё хорошо, и дальше будет ещё лучше, а ещё чтобы показать, что здесь между ними нет никакого места для злости, лишь принятие, тёплая улыбка и одно пылающее и никак, к счастью, неугасающее чувство. — Иди сюда, чудо ты моё. Тэхён с облегчением выдыхает и бросается к Юнги, крепко обнимает за талию, закапывается в горячую шею носом, после начинает умеренно дышать и успокаивается, ведь ничего страшного не произошло и не произойдёт: Юнги не злится, не посылает его за чёртовы прошедшие шесть лет, пощёчину не даёт и тем более никуда не уходит. Его сердце точно так же больше не хочет никаких временных проверок, секретов и сомнений. — Честно говоря, я... ни на шутку успел испугаться, — говорит Тэхён, зажмуривается и наслаждается успокаивающими движениями рук на своей спине. — Это небольшая плата ведь. Да и к тому же, ты за кого меня принимаешь? — Юнги отстраняется и хлопает Тэхёна по щекам и удерживает за них, чтобы лицом к лицу, глаза в глаза, и губы напротив друг друга. — Я грёбанных шесть лет ждал, когда ты "созреешь". Мне что, делать больше нечего, как обижаться на тебя? — Заглядывает в опущенные радужки. — Но завтрак мне будешь готовить каждое утро, усёк? — Гладит щёки, трётся кончиком носа о нос и звонко чмокает в губы. — Да, понял. — Тэхён расплывается в улыбке, прикрывает глаза и успокаивается, чтобы после затянуть в долгий мокрый поцелуй. — Клянусь, больше никаких секретов, ничего подобного. Я всё буду тебе рассказывать. Обещаю. — Хорошо, я тебе верю. Я тоже буду всё тебе рассказывать. Обещаю. Пойдём. Завтрак уже остыл. Юнги отпускает немного взволнованного мужчину, берёт кофе и идёт за маленький столик у кухни, но даже диван не успевает обойти: Тэхён быстро подходит, выхватывает кружку, ставит её обратно на стенку, сковывает со спины в объятия, чтобы Юнги даже руками еле смог пошевелить, и кусает. — Ай! С ума сошёл?! Тэхён не останавливается: первый укус оставляет на шее, потом расстёгивает рубашку и кусает выше лопатки, а затем ещё раз смыкает зубы на плече. Тэхён проходит языком по оставленным следам, словно собака, которая слюной залечивает раны, а потом каждую покрасневшую отметину одаривает лёгкими поцелуями. — Чёрт... Тэхён, какого... — Ты, весь ты только для меня одного. Пускай теперь эти следы станут доказательством того, что между нами ничто не сможет встать. Я тебя никому не отдам и никогда не отпущу. Ты не сможешь уйти, я сделаю так, что ты даже не подумаешь об этом, — припечатывает Тэхён Юнги, не замечая поначалу, как ослабевает собственная хватка, и высвобожденная рука музыканта притягивает за шею к рту... — Юнги? — Ты прав. С точно такой же силой острые зубы вонзаются в медовую кожу под громкое "Ай!" Тэхёна в таком месте, чтобы след можно было спрятать под одеждой, но так, чтобы шрам остался на всю жизнь. — Пускай эти шрамы станут нашей печатью долгой совместной жизни. Да, Тэхён? — Да... Пусть так и будет, — непременно соглашается мужчина, ещё раз целует с предельной нежностью в щёку, словно и не было недавно острых больных отметок зависимых друг от друга людей. Они просто безмолвно возвращаются к завтраку с довольными улыбками под звуки проснувшегося города и стучащей посуды. Бьющимся друг для друга сердцам нечего бояться: пустынное холодное время сломало стрелки об их горячее дыхание. Их преданность друг другу настолько остра, что остальные порежутся о неё, пытаясь пошатнуть. Их уверенность друг в друге тверда, словно стоящая неподвижно на протяжении тысячелетий пирамида, отказывающаяся подчиняться миру. Их доверие настолько прозрачно, что в попытке осквернить его, никто даже не поймёт, куда нужно будет подлить яд — они не доверятся чужим так же, как доверяют друг другу. Они ждали друг друга шесть лет. И сам констант того, что они смогли дождаться, они дождались, — уже говорит как минимум о том, что их чувства это нечто вечное, не поддающееся объяснению большинства. Это что-то, что всегда будет существовать просто так, даже без подпитки, о которой все талдычат направо и налево, мол, для всего нужен какой-то источник силы. Им для этой "подпитки" нужны только их присутствие и дыхание в этом мире. Больше им ничего не нужно. Возможность утонуть в космическом соцветии звёзд любимого человека они ни на что не променяют, потому что лишь эти искры способны зажечь жизненную свечу блаженства. Друг другу они способны заменить целый мир.