let's go home

      Хижина охотника снова предстаёт перед уставшими глазами. Шестая уже и не надеялась вернуться сюда и увидеть вновь разбитые окна, обшарпанные стены и дырявую крышу, об которую царапались иссохшие ветви омертвелых ив. Она презрительно морщится, замирая прямо перед ветхим крыльцом в нерешительности зайти туда. Колкие воспоминания пробегаются неприятным холодком по спине, на затылке невольно заныл шрам от зажившей шишки, полученный по вине удара прикладом охотничьего ружья, страх кроется холодным полотном на сердце, стоило только осознать, что тот охотник сейчас жив и находится в хижине, а не лежит мёртвый у одинокого сарая с вывернутой ватой на животе.       Пустошь сейчас пропитана тёмной мглой и безмятежностью, как и в прошлый раз. Одинокий старый фонарь, подвешенный за край навеса крыши, со скрипом чуть покачивался на слабом ветру и тускло освещал провалившиеся ступеньки, ведущие во внутрь крыльца. Из чащоб доносится унылое пение ветра, похожее на завывание заблудшей души, отчего Шестая передёрнула плечами и нехотя поднялась по скрипучим ступеням на крыльцо с учащённым сердцебиением в грудной клетке.       Как же не хотелось сюда возвращаться… Не хотелось видеть охотника, который когда-то гонял её по пустоши в попытках поймать, не хотелось спускаться в подвал, где её держали взаперти, не хотелось видеть уродливых чучел с криво зашитой кожей и набитых ватой с опилками. Не было желания снова заходить в хоромы одного из слуг мира кошмаров, через открытое окно нырять с головой прямо во тьму, в которой стоял запах пыльной шерсти, гнилого мяса и крови. Всё это так было знакомо до скрипа зубов, что аж отталкивало, заставляло и так зашуганную душу метаться и истерично вопить от ужаса в тесном крохотном тельце, и подсознание кричало убежать как можно далеко и спрятаться, как это происходило каждый раз, когда Шестая чуяла, слышала или видела опасность.       Однако на этот раз она сопротивлялась этому. Плевать, что в этой хижине буквально пахло присутствием смерти, Шестая пришла сюда не для того, чтобы потом кинуться наутёк с трусливо поджатым хвостом. Она здесь, чтобы исправить свои прошлые ошибки, освободить саму себя от оков кошмаров и прекратить всё это нескончаемое безумие. Просто внести небольшое изменение с беспощадный сценарий, перечеркнув строки, описывающие прошлые действие, которые должны совершиться с минуты на минуты, если не поторопиться, и тогда, как надеялась Шестая, всё образумится и обратится в нужную сторону.       Затхлые половицы тихонько скрипят под ногами. Шестая весь путь через хижину плотно поджимала губы, дабы не издавать лишние звуки. На удивление кругом стояла глубокая тишина, только слышалось, как гулко билось сердце в груди. Невольно пришла мысль, что охотника сейчас нет дома, и Шестая этому даже немного порадовалась, но расслабляться полностью не торопилась: мало ли, в какой комнате притих или задремал этот монстр. Может, он вообще находится пока что в своём маленьком амбаре и лепит чучел из лесных трофеев – в любом случае, хижина безмолвствовала и явно давала понять, что путь на некоторое время чист и безопасен.       Спустя какое-то время Шестая оказалась в маленьком мрачном коридоре, который был ей знаком до зубной боли. Даже не верилось, что здесь, по сути, и растёт начало бесконечных страхов, что именно здесь должно произойти одно небольшое событие, которое даст отсчёт очередной петле. Шестая слегка занервничала, понимая, что её сейчас ждёт. А мелодия музыкальной шкатулки из подвала заставило ненароком чертыхнуться, словно фантомная бритва бесцеремонно прошлась по натянутым от стресса нервам.

Она там…

      Она сидит внизу, запертая за хлипкой дверью, и обречённо крутит ручку шкатулки, как это делала сама Шестая очень давно. Значит она успела, буквально перегнала время и теперь находится почти у финишной черты. Встрепенувшись, Шестая торопливо подбежала к лестнице и ринулась по ней вниз на родной мотив звонкого оркестра маленьких колокольчиков. Воспоминания водоворотом крутились в голове, мысли скручивались вместе с ними, путаясь в один громоздкий клубок, что больно давил на и так уставший мозг. Тем не менее Шестая грубо отбрасывала его от себя – думать о прошлом некогда: сейчас каждая минута на счету.       Оказавшись в подвале, где тускло горела вековая лампочка на одной единственной проводке и лежали мешки с замызганной ватой, клубки и катушки с нитками, Шестая ещё какое-то время бегала туда-сюда, пыталась голыми руками разломить расшатанные доски двери, за которой играла музыка, знатно действующая на нервы, и, не добившись результата, еле нашла в соседнем чулане воткнутый в бревно топор.       Когда Шестая начала подходить к двери, волоча за собой тяжеленный топор, что звонко царапал обратной стороной лезвия деревянный пол, её против воли вновь поработили воспоминания. Она ведь буквально переживает тот же отрезок времени, только глазами своего бывшего товарища: идёт теми же путями, что и он; действует совершенно так же, как и он; идёт напролом так же упрямо, как и он. И это так странно, чуждо и абсурдно – наверное, так себя чувствует и актёр на сцене, которому прямо на выступлении подсунули совсем иную роль, когда он долго и усердно готовился к своей, учил собственные слова и действия.       Вот она стоит перед дверью и крепко сжимает топор в вспотевших от волнения и нагрузки ладонях.       “Прости, подруга, но мне придётся тебя немного напугать”.       Шестая стиснула зубы до саднящей боли в дёснах, приложила все свои силёнки на один размах и с натужным рычанием ударила топором по доскам, что разлетелись в щепки. Музыка шкатулки прекратилась. В комнате сразу воцарилась тишина, и Шестая понимала – будущая компаньонка притихла от ужаса, спрятавшись под стол (ну конечно, как она не догадается, когда поступала точно также на её месте).       Второй удар. Третий.       Шестая уже готова была повалиться на пол, чудом стоя на ватных ногах и удерживая топор в затёкших руках – и как вообще с этим справлялся её друг? Она вваливается в комнату через проделанное отверстие, морщась от впивающихся в ступни щепок, и с отважным видом, не выпуская топор, гордо выпячивает колесом свою маленькую грудку, игнорируя слабый ноющий спазм в пояснице.       Как и предполагалось, маленькая пленница в сереньком полинялом свитерке зашугано притаилась под столом. Шестая еле разглядела во тьме и летающей пыли бледное девичье лицо под заселённой чёлкой, искажённое ужасом. Шестую атаковало чувство дежавю.       Боже, как же это похоже на неё… Такая же осторожная, напуганная и недоверчивая…       – Эй, ты! – вдруг резко выпаливает она, отбрасывая от себя топор и показывая тем самым, что не способна причинить вред, и уверенно выходит на центр комнаты, прямо под голубоватый лунный свет из подбитого окна.       Мимолётно Шестая осматривает помещение, с трепетом замечает откинутую на бок знакомую шкатулку, ощущает под ступнями полотняной ковёр и украдкой смотрит на рисунки на стене (как же много времени ей понадобилось, чтобы понять, что эти меловые карикатуры и чёрточки, обозначающие пройденное количество дней, – её рук дела, а не какого-то левого ребёнка).       – Перестань бояться! – продолжает голосить Шестая, не стараясь даже сделать тон помягче – условия выживания в этом мире невольно наточили ей язык. – Я пришла за тобой!       “Давай же, не бойся, на кону твоя жизнь!”, – Шестая пытливо буравила заключённую острым взглядом, как двумя свинцовыми резаками, и в нетерпении, прислушиваясь к звукам с верхнего этажа, супила переносицу.       Девчонка настороженно стала выползать на четвереньках из-под стола, словно гонимый хищником зверёк, не спуская с неожиданной “гостьи” внимательный взгляд. Через какое-то время страх начал её отпускать, особенно, когда она услышала настолько уверенный и в какой-то мере жёсткий голос Шестой. Может, любой другой на её месте наоборот сильнее бы забился в угол, дрожа, как осиновый лист, но она не из таких.       И Шестая была в этом полностью убеждена, поскольку сама обладала большой самоотверженностью, и знала, что эти смазливые сюсюканья, по типу: “не бойся, я тебя не обижу, я хорошая” никакого доверия точно не внушат: мало ли, что может скрываться за добродушной и ласковой ширмой, и в какой момент нож воткнётся в спину. Уж лучше сразу показать себя твёрдой и решительной, дабы уверить любого, что за ней можно скрыться, как за каменной стеной, и сломить её точно не удастся.       Она терпеливо дождалась, когда девочка в свитере выйдет к ней на свет, и оценивающе оглядела её с ног до головы со сложенными на груди руками.       Да, это её будущая “я”. Такая же маленькая, невзрачная, в потрёпанных обносках и с неприбранными волосами, что торчали небрежными колтунами в разные стороны. Шестая немного удивилась, когда заметила небольшую разницу в их росте, но потом предположила, что она просто успела чуть подрасти за это столь долгое до безобразия время, которое потратила на то, чтобы выбраться из Чрева, а потом найти дорогу к “старому и доброму” лесу.       Они пару секунд стояли друг перед другом: Шестая из прошлого временного цикла и Шестая из будущего временного цикла. Совершенно идентичны, словно клоны или двойники. Одна в сером свитере, а другая в ярком жёлтом дождевике – единственное, что отличало их друг от друга. Шестая в свитере рассматривала гостью, приглядывалась к её дождевику, немо подрагивала губами и хмурила брови, пытаясь подобрать вопрос.       – Что ж, теперь мы можем вернуться домой, – кивнула Шестая в дождевике, тем самым не давая той и голоса подать, и взяла свою застопорившуюся компаньонку за руку, выходя вместе с ней из злополучной комнаты.       – Домой?.. – удивлённо промолвила та, во все глаза уставившись на новую напарницу-двойника.       – Да, – снова кивнула Шестая, – пошли скорее, у нас мало времени… – не успела она договорить, как со стороны лестницы вдруг раздались шаги детских босых ног. – О, боже, он уже идёт сюда!       Шестая дёрнула спутницу от лестницы, и девочки торопливо забежали в чулан, где был найден тот самый топор. У Шестой чуть сердце из груди не выскочило, когда в её поле зрения промелькнул знакомый бумажный пакет, но спрятаться они, слава богу, успели, в самый последний момент. Притаившись за дверью, Шестая внимательно следила за спустившимся мальчиком с пакетом на голове, который принялся осматривать подвал.       “Надо же, явился не запылился”, – раздражённо подумала Шестая.       – А это ещё кто?.. – максимально тихо с лёгким испугом спросила спутница за спиной, отвлекая Шестую от её бдения на мальчишкой.       – Чёрт проклятый, – презренно выплюнула она в ответ, – за тобой пришёл, типа, спасти.       – Зачем я ему? – внутри неё невольно затеплился страх, и Шестая чувствовала это и понимала, ибо не каждый божий день увидишь какого-то чудаковатого ребёнка, который по неизвестным причинам прятал своё лицо за тонким слоем потрёпанной бумаги с двумя дырками.       Но Шестая догадывалась, что за причина затесалась во всём этом…       – Чтобы проклясть до пятого колена, – фыркнула она. – Пошли быстрее, пока этот антихрист комнату исследует.       И действительно: мальчишка из чистого любопытства зашёл в комнату, откуда уже успели освободить его несостоявшуюся напарницу, параллельно с этим осматривая пробоину, через которую он свободно зашёл, и косясь на брошенный под ногами топор, чьё лезвие беспечно отливало тускло-голубым лунным светом. Стоило тому только скрыться где-то в углу тёмным силуэтом, как Шестая вновь вцепилась в руку новой подруги, выбежала из чулана и взлетела вместе с ней по лестнице вверх, искоса стреляя в сторону комнаты из-за опасения, что они могут быть услышаны, и торопясь как можно скорее покинуть подвал и саму хижину в целом.       С этим типом видеться не стоит, уж Шестая этого не допустит. Ведь из-за него она нахваталась столько проблем, просто мама не горюй. Бесспорно, поступок довольно эгоистичен, но вполне оправданный – ради долгожданной спокойной жизни, ради возвращения домой придётся пожертвовать лучшим другом. А иначе все труды, силы и время уйдут в небытие, и мир кошмаров снова заключит их здесь, перекрыв путь домой колючей, находящейся под электрическим напряжением, решёткой, словно в концлагере.

Прости, Моно, но другого выхода нет…

***

      Голова невольно шла кругом от большого количества вопросов, глубокого изумления и непонимания, что вообще сейчас происходит. Всю дорогу Шестая хотела кое о чём спросить свою загадочную спутницу, которая тащила её сейчас за руку по лесным тропинкам через омертвелые буреломы и чащобы и каждую секунду оглядывалась назад, видимо, остерегаясь, как бы за ними не увязался тот странный мальчик в пакете, но вымолвить так ничего и не смогла. У той было настолько хмурое и напряжённое выражение лица, что говорить сейчас что-то язык не поворачивался.       У Шестой в мыслях до сих пор не могло уложиться, что ей придётся когда-нибудь в этой жизни убегать не от разгневанного охотника, а от лучшего друга – но, как оказалось, жизнь способна подбрасывать и не такие повороты событий. На этот раз она специально петляла секретными ходами, дабы бесшумно обойти таксидермиста и со спокойной душой покинуть его хижину: делать ноги в очередной раз совершенно не хотелось, ибо Шестая и так устала драпать при любом удобном случае. Однако, хоть и с одной проблемой они управились, и та осталась довольствоваться потрошением трупа несчастного животного, вторая, более маленькая, сейчас упорно где-то следует за ними. Шестую это немного злило – слава богу хоть это пакетоголовое несчастье на ножках не умудрилось спровоцировать на себя монстра, а то потом убегать от них двоих было бы очень проблематично.       Лавируя меж сухих стволов лесных великанов, отхватив от ветвей кустарников нехилые шлепки по лицу, словно от розог, и собрав на одеждах охапку репейника, девочки, наконец, вышли к берегу моря. Шестая томно вздохнула, как-то мрачно обвела пустым взглядом скудный туманистый прибой, вспоминая, как она, тоже в одном сером свитере, за руку с лучшим другом также вышла из леса к шуму моря, и они после устроили небольшой привал.       Тогда Шестая задавалась риторическим вопросом: как долго они будут вместе? Похоже, в этом мире для них создали суровый закон, что им не суждено идти плечом к плечу до конца и им совсем не по пути.       Поджав губы и передёрнув плечами от холодного морского бриза, охватывающего весь берег, и от душевного дискомфорта, Шестая повела спутницу к тому месту, где по идее должна находиться сломанная дверь, которая послужит им плотом и на которой они смогут уплыть в город. И догадки не подвели – на берегу действительно одиноко лежала трухлявая обшарпанная дверь, плотно засевшая на мелководье. Ох, сколько всего с ней связано… Даже в сознании чётко отпечатался тот день, когда Шестая, одна одинёшенька, уплывала на двери подальше от Гнезда после смерти подруги.       Судя по тому, как напряглась спутница, Шестая поняла, что она тоже не может забыть те далёкие события в Гнезде.       – Знаешь, – вдруг тихо начала она, чуть подрагивая от холода, – когда ты ворвалась ко мне в комнату, я сначала подумала, что ты та самая девочка в дождевике из Гнезда.       – Правда? – Шестая вопросительно покосилась на напарницу.       – Да, – понуро кивнула та, – ведь я помню – этот жёлтый дождевик принадлежал ей, – она ладонью провела по холодному рукаву Шестой. – Я даже обрадовалась, думала, что она всё-таки каким-то чудом выжила и пришла за мной, чтобы спасти, но…       – Мне жаль, – вздохнула Шестая, – но вряд ли бы она выжила после такого падения, – после её слов со стороны раздался не то всхлип, не то тоскливый выдох. – Понимаю, я тоже по ней скучаю, поверь, но нам нужно идти дальше, пока этот не явился снова.       Шестая кивнула, сморгнув вступившиеся слёзы и проглотив ком в горле, после чего совместными усилиями девочки толкнули дверь и мерно поплыли в глубь морского простора, окаймлённого сизой дымкой холодного тумана. Душа немного упокоилась, когда берег начал исчезать из виду и гудящие усталостью ноги расслабленно прижались к груди после длительной ходьбы. Теперь они могут спокойно доплыть до города, не волнуясь, что за ними кто-то погонится.       Всё шло куда лучше, чем предполагала Шестая. Когда она еле пробралась из Чрева на корабль с гостями, когда оказалась в лесу и искала хижину охотника, она весь путь думала, что опоздала, и свою будущую “я” придётся чуть ли не когтями выцарапывать из лап друга. Однако Шестая благополучно нашла некую “сестру” из будущего, что теперь сидела рядом с ней под боком, сжавшись в комок, и её даже не пришлось с боем отвоёвывать. И они не столкнулись с Моно по пути, и тот за ними не увязался, отчего им больше не угрожает никакая опасность, и не перегораживают дорогу зловещие несчастья.       Моно сейчас точно задержится в лесу из-за отсутствия плота или лодки, что давало им отличную фору и достаточно времени на поиски выхода из мира кошмаров. Это не могло не радовать.       Тишина ненавязчиво затесалась между ними. Волны звонко журчали, рассекаемые плывущей по ним дверью, и туман заметно густился, стоило всё дальше и дальше отдалиться от берега. Было довольно холодно и влажно, но девочкам не привыкать, хотя Шестая в свитере невольно дрожала, укрывала озябшие ноги ободранным шерстяным подолом и прятала бледные ручонки под чуть колючими рукавами.       Молчали они долго. Каждая переваривала у себя в голове всё произошедшее, словно совсем в них не верили. В конце концов Шестой из будущего начала надоедать эта бессмысленная игра в молчанку: у неё сейчас столько вопросов, что безмолвие невольно давило на неё, поэтому она повернула голову к сестре из прошлого и заговорила немного осевшим голосом:       – Слушай, может, ты мне наконец объяснишь, что происходит? Кто ты вообще такая, откуда и почему на меня так похожа? И почему мы убегаем от того странного мальчика? Он для нас опасен?       Шестая, внезапно осыпанная вопросами, изумлённо раскрыла рот, а потом закрыла обратно, не зная, что ответить. Она томно вздохнула, безэмоцианально проследив за сорвавшимся с её губ облачком пара, которое мигом растворились в тумане, после чего всё-таки удосужилась ответить:       – Если сказать проще, то мы с тобой сейчас находимся в так называемой временной петле, которая повторяется каждый раз в этом мире, – Шестая сделала паузу, чтобы облизать пересохшие губы и припомнить всё, что она узнала из чужих уст. – И так получается, что я из прошлой временной петли, а ты из будущей.       Снова воцарилось молчание. Шестая из будущего в небытие бегала глазами по окружающему туману и морской глади, поддёрнутой небольшой рябью – явно пыталась понять только что сказанное, но мозг пока с большим трудом переваривал столь сложную информацию. Поэтому она снова уставилась на собеседницу, показывая тем самым, что готова слушать дальше.       – А что насчёт того мальчика, – Шестая вдруг помрачнела и меланхолично уставилась куда-то в туманную пустоту перед собой. – Его зовут Моно. Он наш лучший друг. Был им, по крайней мере.       – Лучший друг? – на судорожном выдохе вымолвила спутница. – Но если это так, то почему мы от него скрываемся? Он нас хочет убить?       – Ох, это долгая история…       Шестой ничего не оставалось делать, как подробно рассказать всё о Моно, о их путешествии в Бледном городе, о жуткой школе и больнице, где им приходилось выживать. Было больно всё это рассказывать, словно из души вырывали с длинным корнем глубоко засевший сорняк. Воспоминания являлись такими светлыми и тёплыми, связанные с Моно, однако сильно противоречили реальности, отчего они невольно кололись и кусались, вызывая жгучие слёзы на глазах и щемящую боль в области сердца.       – Почему ты его бросила? – осторожно, как будто боясь задеть за больное, спросила Шестая, как только напарница замолчала.       – Ну… Я просто… – она вздохнула. – Мне не хотелось этого делать, но там, в Башне, я поняла, что выживать лучше всего в одиночку. Тем более с Моно я натерпелась достаточно неприятностей, особенно с этими телевизорами… – Шестая поёжилась. – А когда я увидела его лицо без пакета, то почувствовала что-то неладное. Не знаю, что именно, но чутьё мне подсказывало отпустить руку, потому что так будет лучше.       – А ты потом не сожалела об этом?       – Сначала было немного жаль, конечно, но потом я смирилась, – в полголоса пробормотала Шестая. – К тому же я поняла, что Моно, так сказать, проклят – мало того, что он застрял в петле и может кого-угодно затянуть в неё, так ещё и из-за него мне пришлось страдать от дичайшего голода.       – Голода? – изумилась спутница, теребя пальцами рукава свитера, болтающиеся на костяшках.       – Угу, – Шестая серьёзно покосилась на неё. – Это... Было ужасно. Я каждый раз очень сильно хотела есть, не контролировала себя и съедала всё, что только попадётся мне на глаза. Будь то хлеб или даже живая крыса…       Шестая в свитере удивлённо ойкнула, во все глаза уставившись на свою напарницу. Та только криво ухмыльнулась и принялась уже рассказывать про похождения на Чреве. В этом эпизоде сгущался настоящий мрак и стоял невыносимый запах крови, полный смерти, отчаяния и безысходности. Шестая тогда была совершенно одна со своим голодом и страхом, лишь её Тень всюду следовала за ней по пятам, наблюдая, как она пачкает руки в кровавой жестокости, и слушая с хладнокровной забавой предсмертные крики умирающего, что хрипели и захлёбывались собственной кровью под зубами Шестой.

Ох, эта Тень…

      Её темная сторона, которая всё время сидела внутри под светлой оболочкой. Верный демон искуситель, подталкивающий на множество безумных поступков, якобы, как она твердила, только на жестокости возможно выжить в этом бренном прогнившем мире. И Шестая им безоговорочно следовала, ведь она очень хотела остаться живой и быть свободной.       А ещё эти ночные кошмары, что преследовали Шестую во сне и без конца повторялись, словно кассета в магнитофоне, поставленная на вечный повтор.

***

      В этом кошмаре всегда было большое круглое зеркало – чистое, как хрустальный, недавно вымытый, сервиз, в расписной оправе из искусно вырезанного дерева, – а кругом стояла кромешная тьма. Было при этом до звона в ушах тихо, мгла не давала рассмотреть дальше своего носа, и по середине находилось только одинокое зеркало под единственным бледным лучом света, который исходил откуда-то сверху. Откуда? До сих пор оставалось загадкой.       Шестая всегда подходила к этому зеркалу и без интереса глядела на своё отражение. А что тут может быть нового? Ну да, это она в зеркале – в жёлтом потрёпанном дождевике, бледная, черноволосая и маленькая. Глаз из-за чёлки не видно, голова скрыта под широким капюшоном, который никогда не снимался с момента, когда его впервые надели. Изредка Шестая ладошками касалась холодного стекла, дыханием оставляла на нём запотевший след и от скуки вырисовывала пальчиком какие-то незамысловатым узоры.       Может, любая другая девочка залюбовалась бы собой, что-нибудь поправила у себя, дабы прихорошиться и улучшить внешний вид. Но Шестая не видела в этом смысла: скучно, банально и не приносило никакой пользы. Зеркало для неё ничто иное как обычное стекло, отражающее в себе всё, что находится перед ним. Красиво, конечно, однако особого любопытства не вызывало.       Какое-то время было спокойно и тихо. Из темноты никто не набрасывался, зеркало величественно возвышалось на островке света, и ничего страшного пока не происходило. И только Шестая решает отвернуться от зеркала и достать из кармана дождевика зажигалку, дабы развеять темноту крохотным огоньком и выйти отсюда от греха подальше, так как предчувствие было очень нехорошим, как глаза резко ослепляет кислотно-розовый свет, на миг заставляя вздрогнуть и зажмуриться.       Шестая машинально трёт глаза, выронив из рук зажигалку, а потом, щурясь, вновь смотрит в зеркало. Сердце непроизвольно ёкает в груди, и Шестая судорожно с испугом выдыхает, когда замечает ту самую злосчастную розовую детскую комнату, где её когда-то держал взаперти Тощий человек. Пунцовая дымка стелилась под высоким обшарпанным потолком, по воздуху парили игрушки, и по середине комнаты стояла музыкальная шкатулка, которая само собой крутилась и выдавливала из себя мелодию, которую Шестая никогда в жизни не сможет забыть.       – Ну здравствуй, мой старый друг, – внезапно сзади раздался знакомый голос с нотками злорадства, и Шестая испуганно обернулась на него.       – М-моно?.. – её ноги подкосились, стоило ей увидеть своего друга, что стоял рядом со шкатулкой и прожигал подругу взглядом, в котором плясали искры неподдельной злобы.       – Неужто узнала меня? – усмехнулся Моно, а сухие губы его непроизвольно исказились в холодной усмешке.       Шестую от этого окатило ледяным потом. Она лихорадочно бегала испуганными глазами по комнате, искала какую-нибудь открытую дверь, чтобы убежать через неё куда подальше, но их окружали лишь глухие стены с ободранными обоями.

Ловушка!..

      – Т-ты же мёртв… – дрожащим голосом промолвила Шестая, не осмеливаясь хоть на секунду отвести взгляд от Моно, который по виду явно расположен сейчас далеко не для дружеского душевного разговора.       – Ошибаешься, – Моно, не убирая жуткой улыбки со своего по-детски невинного лица, начал медленно приближаться к ней. – Ты не сможешь просто так избавиться от меня.       Это не Моно. Шестая знала, что Моно – это добрый и хороший мальчик, замечательный друг и надёжный напарник. И он сейчас точно мёртв: разбился насмерть, когда она отпустила его руку в Башне. Он не мог выжить, нет! А перед ней стоит чудовище в его обличии – не Моно.       – Убирайся прочь!.. – прошипела Шестая и враждебно ощетинилась.       Если нет возможности убежать или спрятаться – сражайся. Одно из правил выживания, к которому Шестая прибегала очень редко в крайних случаях. Похоже, самое время выпустить когти.       – Глупая, как же ты не поймёшь, – Моно уже стоял к ней впритык, буквально зажимая, как беззащитного зверька. Шестая, не помня себя, по рефлексу замахнулась на него с целью ударить в челюсть, однако её руку ловко перехватили, саму Шестую Моно притянул к себе и повернул к зеркалу, свободной рукой схватив её за шею. – Что я буду всегда с тобой рядом независимо от того, как далеко мы находимся друг от друга.       Шестая глубоко дышала, утробно рычала и оголяла зубы, чтобы ими впиться в руку Моно, но тот, словно предугадав это, крепко сжал пальцами её подбородок. Всё тело била дрожь от гнева и страха, что смешивались у неё внутри, скручивались и спутывались в один ком. Шестая понимала своё безвыходное положение, отчего панически жмурилась и дёргалась в попытках вырваться из хватки друга, но тщетно – Моно был значительно сильнее.       – Ты никогда не освободишься от меня, Шестая, – продолжал монотонно и холодно говорить Моно, с удовольствием любуясь настолько уязвимым и жалким видом подруги. – Ты ведь помнишь? Я поклялся никогда не бросать тебя.       – Уйди от меня, чудовище! – громко прорычала Шестая из последних сил, больше не выдерживая всего этого и снова дёрнувшись всем телом.       Моно на это только заливисто рассмеялся и сильнее сжал бывшую напарницу в руках, словно он пытался переломать ей кости. Шестая задыхалась, невольно похолодела от его смеха и вжала голову в плечи: когда-то она чувствовала безопасность и тепло от объятий Моно, в них всегда было так уютно и спокойно, как под пледом у горящего камина, а теперь эти объятия стремились её задушить намертво, веяли холодом и сковывали похлеще ледяных тисков, блокируя ощущение свободы.       – Я чудовище, значит, – медленно произнёс Моно, а потом направил лицо Шестой к зеркалу. – А ты посмотри на себя, мой друг.       Как бы не хотелось повиноваться, Шестая всё же открыла глаза – зря она это сделала. В зеркале, что продолжало непорочно сиять чистотой, стоял Моно и плотно держал её у себя в руках. А сама Шестая… Боже, лучше бы она не поднимала веки! В пепельных глазах сквозь обрамление чёрных волос горели две алые искры, как у голодной волчицы, из-под верхней губы выглядывали острые клыки – Моно даже насильно открыт ей рот шире, чтобы та полностью видела все ряды собственных заострённых зубов, – бледные губы были испачканы в крови, которая двумя ручьями стекала по подбородку, а на пальцах рук появились чёрные неестественно большие когти.       Шестая издала истошный вопль и забрыкалась интенсивнее, отказываясь верить в увиденное и рассекая фантомными когтями воздух. Моно с безумной улыбкой продолжал крепко держать её, как своего цербера на цепи, и Шестая сквозь агонию страха смогла разглядеть в его выражении лица некую гордость сумасшедшего учёного, который своими силами создал из пробирок опасное существо и хладнокровно любуется им.       – Как видишь, ты сама являешься монстром, Шестая, – вдруг Моно приблизился к её уху и с оскалом прошептал, опаляя висок горячим дыханием: – И ты всегда им была, просто я его пробудил из твоей грешной души.       После этого через мгновение стены комнаты покрылись огромными трещинами, и оттуда начала сочиться кровавая мясная плоть с огромными глазами. Всё вокруг затряслось, со стен посыпались крупные куски штукатурки, тысячи детских голосов хором заверещали до заложения ушных каналов, и глаза плоти пронзительно уставились на них двоих. Ненормальный смех Моно вновь загромыхал над головой, сливаясь с криками неизвестных детей и заглушался такой же громкой музыкой из шкатулки, что истерично и противно верещала, вызывая тошноту и головную боль, а Шестая продолжала брыкаться и царапать сжимающие её тело руки Моно.       От громких звуков зеркало задребезжало и последовало примеру стен, тоже окаймляясь сеточкой искрящихся трещин. Отражение искажалось, пол под ногами шатался и ломался, и Шестая чудом не упала благодаря Моно. С каждой появившейся трещиной быстро бьющееся сердце пропускало удар, грудь больно сжималась от ужаса, как воздушный шарик на морозе, крик застревал в горле тянущим голосовые связки спазмом, и Шестая от стенающего желания убежать от всего этого безумия дёргалась и лягалась, пытаясь отцепить от себя как будто приросшие к ней чужие руки.       Зеркало в итоге со звонким треском разбилось, разлетаясь мельчайшими осколками в разные стороны, и Шестая после этого испуганно подскакивала со своего временного спального места в холодном поту и с ощущением липкого страха по всему телу, который мерзко разжижался по внутренностям и заставлял сердце клокотать в глотке.

***

      – Поэтому нам стоит держаться от него подальше, – выдвинула вердикт Шестая. – Он опасен для нас. Убьёт-то он тебя не убьёт, но страдать потом будешь всю жизнь.       Спутница молча слушала её, не перебивала, порой ужасалась от каких-то устрашающих фактов и поджимала губы. Надо же, а ведь Гнездо и лес – ещё не самое страшное, что есть в этом мире. Оказывается впереди её ожидают поистине настоящие кошмары, страдания и море крови, в которое она окунётся с головой, как это произошло с её компаньонкой из предыдущей временной петли.       – Неужели я это всё тоже переживу? – настороженно спросила она.       – Я этого не допущу, – твёрдо процедила Шестая и уверенно нахмурилась. – Мне ради того, чтобы спасти тебя, пришлось буквально обгонять время, а это было практически невозможно. И если сейчас ничего не выйдет, то я просто сброшусь с многоэтажки.       Шестая из будущего невольно выдохнула от понимания того, что она, скорее всего, не попалась в клетку временной петли. И тут же под сердцем затеплилась надежда, вызвав невесомую улыбку на вечно равнодушном лице:       – Так значит… Я скоро вернусь домой? – затаив дыхание, спросила Шестая.       Домой. Сколько свободы и отрады в одном этом слове – столько тепла, надежды, света и уюта. Ещё в хижине, когда ей сказали “нам пора домой”, у Шестой навернулись слёзы. Она так давно хотела это услышать хоть от кого-нибудь, схватиться за спасительную руку, которая проложит ей дорогу домой, и наконец-то выйти из мира кошмаров, забыв про него навсегда, как долгий страшный сон.       – Очень не скоро, но ты вернёшься домой, – кивнула ей Шестая из прошлого. – Нам с тобой придётся скитаться по миру очень долго, потому что выход отсюда нужно ещё найти. Но ради родного дома стоит потратить так много времени – в конце концов рано или поздно ты будешь свободна.       – Да… – спутница тяжело вздохнула и томно посмотрела вперёд на расступающийся перед ними туман – их ожидает трудный и тернистый путь, полный препятствий, страхов и монстров. Конечно, так просто ничего не получишь на блюдечке с золотой каёмочкой, за желаемое всегда приходится бороться. – Но почему ты всё время говоришь, что только я вернусь домой? Ты разве не пойдёшь со мной?       – К сожалению, нет, ведь я застряла в петле, и мир кошмаров меня не отпустит – так Тень мне сказала, – ответила Шестая, вспоминая слова Тени: “Ты не сможешь выбраться из кошмара, потому что стала его частью. Но ты можешь стать свободной по-другому: помоги себе в будущем, возьми себя за руку и проводи домой – тогда петля разорвётся, и ты спасёшься”.       Ох, как долго Шестая пыталась разгадать эту загадку. Как это “помоги себе в будущем”? Что значит “проводи домой”? Лишь только потом, спустя огромное количество времени, поломав голову, Шестая дошла до ответа – и как тут сразу догадаешься, что нужно прорваться в следующий порочный круг, спасти свою будущую “я” до того, как это сделает Моно, и вернуть её домой?       Неудивительно, что предыдущие “Шестые” не смогли додуматься до этого. А если и додумались, то обогнать время у них не получилось – это слишком сложно, почти не досягаемо, прямо как до звёзд достать рукой. Такая аксиома не поддаётся никакой логике вселенной и её законам, что уж говорить про какую-то маленькую девочку, зашуганную местными монстрами.       – Жаль, – грустно пролепетала Шестая из будущего и крепко обняла колени.       – Не нужно меня жалеть, – грубо отрезала та в ответ. – И даже не смей привязываться ко мне, потому что расстанемся мы с тобой, другого выбора нет.       Спутница удручённо кивнула, и Шестая глубоко вздохнула. Они вновь замолчали, уставившись в туманистую даль и прислушиваясь к журчанию морских волн. Долго, до тошноты долго они будут искать выход из мира кошмаров. Он их знатно потеребит, изранит, попытается переломать ноги и перегородить дорогу своими слугами, но они не отступятся, смело и нахально посмотрят своим страхам в лицо, отобьются от них, как от своры бешенных собак, и с гордо выпяченной грудью, мужественно переживая голод, холод и усталость, двинутся дальше по раскиданным по рыхлой земле шипам.       А когда путь их подойдёт к концу, и перед ними покажутся бескрайние просторы с свежими лугами и тёплым солнцем, ласкающие взор после увиденных побрюзжавших картин, Шестая с улыбкой отпустит руку своей будущей “я” и скажет эти заветные слова, которые она желала бы услышать сама:

“Иди домой – и не оглядывайся”.