Отец-одиночка

      — Кенма открыл глаза.       Эта фраза впечаталась в мозг и вытеснила все остальные мысли начисто. Куроо очень долго не мог осмыслить услышанное, а потому просто сидел и пялился перед собой минут пять. Зато после, когда наконец пришло осознание того, что он услышал, он подорвался с места, начиная судорожно одеваться и собирать сына, который был очень недоволен тем фактом, что его разбудили и куда-то тащат.       Кенма открыл глаза. Именно в тот момент, когда отчаяние подступило так близко, грозясь перейти в депрессию и уничтожить последний луч надежды внутри, он решил вернуться. Он его услышал! Альфе хотелось верить, что именно он смог достучаться до самых глубоких уголков подсознания своей исповедью.       По дороге в больницу альфа заехал за Акааши, застав его на пороге уходящего на работу, но когда тот услышал, в чем именно дело, то, не раздумывая, бросил все и решил ехать с другом. Да, за это время они довольно сблизились, и Тецуро смело мог назвать парня своим другом. Хоть у Куроо и был бест френд в виде Бокуто, с которым отношения вроде как наладились, но Акааши был кем-то вроде психологической помощи. Его взгляд вселял уверенность, его речи и аргументы о том, что Кенма обязательно очнется, звучали так убедительно, когда альфе это было нужно. Он один из немногих, кто не отвернулся, он поддерживал его, даже несмотря на все поступки альфы в прошлом. И почему-то именно в такой важный момент для Куроо, он хотел, чтобы Кейджи был с ним рядом.       Куроо еле сдерживался, чтобы не выжать педаль газа на полную — так сильно он хотел побыстрее оказаться рядом с Козуме. От волнения и отсутствия завтрака начинало немного мутить, глаза щипало то ли от слез, то ли от недосыпа, но альфа прогонял сон и остатки неуверенности в себе.       Он не знал чего ожидать. Может, они сейчас увидят друг друга, крепко обнимутся и просидят так целый день. А может, Кенма вообще не вспомнит, что произошло, где он, и почему одет в больничную рубашку. А как он отреагирует на тот факт, что его сыну уже целых семь месяцев? Он может воспринять это достаточно болезненно, ведь кому захочется пропускать такой важный этап в жизни ребенка, как младенчество?       Куроо посмотрел на спящего сына в зеркало заднего вида и нахмурился. А как Тео отреагирует на встречу с папой? Он ведь для него чужой… Мальчик уже различал знакомые ему лица. Например, Бокуто с Акааши, предпочитая, почему-то, именно Котаро, а точнее его руки, которыми он так ловко его подбрасывал в воздух и ловил, щекотал, обнимал, прямо как своего сына. В такие моменты омега сильно расстраивался, но ас говорил, что им пора завести своего ребеночка, который полюбит Акааши сильнее, чем его. Он узнавал соседку, с которой Куроо прекратил общение, но когда они пересекались в лифте, Тео добродушно ей улыбался. Даже добрую тетушку врача, к которой Куроо возил сына как по расписанию и по любому поводу, он запомнил. Он знал в лицо многих, но только не родного папу. И если их знакомство пройдет не гладко, то это может травмировать обоих.       Вариантов их первой встречи было много, но в глубине души альфа склонялся к одному единственному: Кенма будет не рад, когда увидит его. Обида на Куроо не имеет срока годности, она просто есть и вряд ли исчезнет без каких-либо решительных действий с его стороны. И он был готов сделать все, что от него потребуется, но сначала крепко-крепко его обнимет и не отпустит, даже если Козуме будет упираться.       Куроо летел по коридорам больницы сломя голову, не видя никого вокруг, окрыленный тем, что произойдет через пару мгновений. Он всучил малыша Кейджи и чуть не сбил выходившую из палаты Кенмы уже знакомую медсестру под ее непонимающий взгляд. Женщина лишь сочувственно посмотрела ему вслед, потому что уже знала, какое разочарование его ждет. Все ожидания Куроо разбились о суровую реальность.       Когда он забежал в палату, то сразу увидел Кенму, лежащего на кровати на спине все в той же позе, но глаза действительно были открыты и смотрели в потолок.       — Кенма? — робко проговорил альфа, подходя ближе и не решаясь сесть. Он ждал, что тот повернет голову на его голос и встретится с ним таким родным взглядом, но омега продолжал смотреть куда-то наверх.       — Кенма, — позвал его альфа еще раз, наконец присаживаясь рядом и беря за руку.       — Он не в сознании, — проговорил врач. — Это вегетативное состояние. Его глаза открыты, но он, к сожалению, не осознает происходящего.       Куроо не мог поверить своим ушам. Жизнь оказалась так жестока… Почему-то в фильмах главные герои, очнувшись от коматозного сна, медленно открывают глаза, смотрят на своих любимых, произносят их имя и начинают плакать, а в реальности оказывается все совсем не так. Он слишком размечтался, рано обрадовался, поверил, а в итоге получил ножом в спину, а внутри что-то надорвалось. Разум отказывался верить словам врача, глазам, коже, которая ощущала все еще холодные руки Кенмы в его ладонях. И, кажется, отчаяние, которое отступило на шаг назад, теперь приблизилось на пять вперед.       — Что это значит? Но он же очнется? Он придет в себя? — робко спросил Куроо, но не хотел слышать ответ, боясь обжечься снова. И он не просто обжегся, он горел заживо.       — Никто не знает. Некоторые люди быстро выходят из этого состояния, а другие — никогда.       Слезы покатились по щекам одна за другой, руки затряслись, голова пошла кругом, да так, что пришлось покрепче ухватиться за Кенму, чтобы не упасть.       — Я вас оставлю, — проговорил врач и вышел.       — Кенма, — выдавил из себя Куроо, пристально смотря на парня. — Пожалуйста, вернись ко мне!       Альфа потянул омегу за руку, усаживая его на кровати и придерживая за плечи и шею. Он пытался заглянуть ему в глаза, поймать хоть каплю осознанности во взгляде, но он не выражал абсолютно ничего. Глаза были стеклянными и смотрели куда-то насквозь. Альфа прикоснулся к щеке парня, поглаживая ее большим пальцем, а потом прильнул лбом к его лицу.       — Ответь мне, прошу. Скажи что-нибудь, — шептал альфа, затем начиная тараторить без умолку все громче и громче. — Тут тебе будет гораздо лучше… Мы вернемся с тобой домой, начнем все сначала. Ты будешь смотреть, как растет твой сын, ты не можешь пропустить тот момент, когда он скажет первое слово, когда он сделает первый шаг. Мы ждем тебя тут! Вернись, и я сделаю тебя самым счастливым, только дай мне шанс!       Он снова взглянул на омегу и… ничего. Куроо будто долбился в закрытые двери, но это было не самое страшное. Самое страшное было то, что точно в такие же двери долбился Кенма, когда пытался достучаться до непутевого Куроо, который всегда либо убегал от разговора, либо нападал в ответ, совершенно не слушая Козуме. Снова стало невыносимо тошно от себя.       Альфа резким движением притянул к себе Кенму, сжимая в объятиях его хрупкое тело, которое стало будто еще меньше, чем раньше, и утыкаясь носом тому в плечо. Он не обращал внимание на сына, который стал хныкать на руках у Кейджи, на медсестру, которая стояла в дверях и смотрела на них со слезами на глазах, продолжая что-то шептать, не выпуская омегу из рук и поглаживая того по спине. Он был близок к тому, чтобы потерять рассудок, сойти с ума, и никогда больше не видеть омегу таким, а погрузиться и утонуть в своих мечтах и иллюзиях, где они помирились и счастливы вместе. На какое-то мгновение ему и правда показалось, что он не в себе, потому что он почувствовал невесомое прикосновение к своей спине. Прикосновения становились все более ощутимыми, а затем хрупкие пальцы слабо сжали ткань футболки, в которой был Куроо. Альфа боялся двигаться, а затем и вовсе забыл как дышать.       — Тецу… — так тихо и робко раздалось прямо над ухом, разбивая сердце альфы на тысячи осколков.       — Матерь Божья, — пролепетала медсестра и кинулась из палаты, чтобы позвать врачей.       Кейджи стоял, не в силах произнести ни слова, даже Тео притих, будто чувствуя, что происходит что-то важное. Тишина давила на уши, сердце колотилось очень быстро. Он не верил своим ушам и сейчас молился лишь о том, чтобы ему это не показалось, но в следующую секунду он готов был разрыдаться прямо на месте, не понимая, как Куроо вообще держится.       — Тецуро, — прозвучало второй раз уже более уверенно и чуть громче.       — Кенма… — Выдавил из себя альфа, медленно отстраняя Козуме от себя. Он наконец перевел взгляд на его лицо и… встретился с ним глазами. Омега смотрел прямо на него, и это был осознанный взгляд. Немного туманный, немного рассеянный, но осознанный. Альфу будто током ударило, от макушки и до самых кончиков пальцев.       — Милый, скажи еще что-нибудь, прошу, — проговорил Куроо не своим голосом, затем с ужасом понимая, что он так сильно вцепился пальцами в плечо омеги, что тот нахмурился и прикрыл глаза.       — Воды… — только и смог сказать омега, опуская голову тому на плечо.       Не успел Куроо отреагировать на просьбу, как в палате появился врач.       — Выйдите, пожалуйста, а когда зайдете, не берите мальчика с собой, еще слишком рано для таких потрясений, — тихо проговорил он Куроо на ухо.       — Я хочу быть с ним, я никуда не пойду, — упирался Куроо, гладя омегу по волосам. Тело стало ватным, тяжелым и не хотело слушаться, а подъем с кровати казался непосильной миссией.       — Куроо, пойдем, — рука друга легла на плечо и будто добавила очки силы, заставив нехотя оторваться от Козуме и подняться.       Альфа с огромным камнем на сердце вышел в коридор. Он еще не до конца осознавал произошедшее и почему-то теперь наоборот ждал подвоха. Сейчас врачи выйдут и скажут, что ему это привиделось, что ничего не изменилось. А может, ему это снится? Куроо настолько ушел в себя, что даже не услышал, как к нему обратились.       — Куроо, хей, Куроо! Как ты? — говорил Акааши, беря его за предплечье.       — Как думаешь, он простит меня? — спросил он, забирая к себе на колени сына, который тянул к нему ручки.       — Сложный вопрос. Тебе надо быть готовым к тому, что нет. И его тоже можно понять. Но знай, что бы ни случилось, я тебя поддержу.       — Не знаю, что бы я делал без тебя, и как тебя благодарить, — улыбнулся альфа.       — Просто не проеби все еще раз.       Куроо выгнул брови от того, насколько непривычно было слышать мат из уст Акааши, но это было самым подходящим словом в этой ситуации.       Из палаты появился врач, прерывая их разговор, а Куроо, завидев его, резко подскочил со скамейки.       — Ну как он, доктор? Можно к нему?       — Можно, но недолго. Он еще очень слаб и почти ничего не помнит о том, что случилось. И я настоятельно рекомендую не показывать пока ребенка.       — Я побуду с Тео, — проговорил Кейджи, кивая в сторону двери палаты.       Куроо медленно прошел внутрь. Ноги снова стали тяжелыми, а мозг забыл все слова и смог выжать из себя одно единственное жалкое «привет».       — Привет, — ответил Кенма, слабо улыбаясь, а Куроо был готов растечься по полу прямо тут. От этой улыбки, от осознания того, что она предназначена старому Куроо, который в затуманенном мозгу Кенмы еще не натворил всех тех бед, а еще от того, что истосковался по нему больше всего на свете.       — Как ты? — спросил альфа, наконец садясь на стул у кровати.       — Как будто катком переехали, — вздохнул Кенма. — Не зря меня мама отговаривала сдавать на права, будто знала, что однажды я не справлюсь.       — Ты ни в чем не виноват, — проговорил Куроо как можно убедительнее, чтобы хоть как-то подбодрить.       — Что произошло? Я ничего не помню… Ни куда я ехал, ни откуда… Ни момент аварии, ничего. Может, ты знаешь? Наверняка мы виделись накануне.       Куроо так и завис, сидя на стуле и невольно закусил нижнюю губу. Вот он, момент истины. Если он соврет, то есть вероятность, что Кенма не вспомнит всех деталей, и они легко смогут начать с чистого листа. Но будет оставаться вероятность, что память вернется в самый неожиданный момент, давая понять, что Куроо не только вел себя по-свински, да еще и подло решил это скрыть. Начинать с чистого листа с вранья — плохая тактика. Но если рассказать ему все сейчас…       — Ты… ехал домой, чтобы встретиться со мной, — робко начал Куроо.       — Ты, наверное, потерял меня, когда я так и не доехал. Прости, что напугал.       — Нет-нет! — повысил голос Тецуро. — Это я, я должен просить у тебя прощения!       Кенма нахмурился и непонимающе посмотрел на альфу, как бы требуя объяснений, которых теперь не удастся избежать, как бы ни хотелось.       — В тот вечер я должен был отдать тебе ключи от квартиры и съехать, потому что…       Голос предательски дрогнул, мысли путались, не складываясь в предложения, руки потряхивало, поэтому Куроо вцепился в край своей футболки, теребя ее и сидя с потупленным взглядом.       — Потому что что? — подал голос Кенма, пронзительно смотря прямо на него, судорожно пытаясь вспомнить, что же произошло в тот злополучный вечер. Было такое неприятное чувство, поднимающееся откуда-то глубоко изнутри, но он никак не мог понять, откуда оно, а глаза стали наполняться слезами сами собой, и омега уже был не в силах это остановить. И зачем Куроо понадобилось съезжать?       — Потому что я очень сильно обидел тебя. Так сильно, что заслужил, чтобы ты меня бросил. Кенма, прости меня!       — Я? Бросил? Это что же нужно было сделать такого, чтобы я решил тебя бросить? — спросил Кенма с улыбкой, которая тут же спала с его лица.       В мозгу медленно одна за одной начали всплывать картинки из прошлого. Вот они оба счастливы, переезжают в новую квартиру, строят планы на будущее, заканчивают учебу, занимаются любимым делом, проводят много времени вместе, мечтают, любят друг друга и планируют никогда не расставаться. Именно такой Куроо был в памяти Кенмы: любящий, заботливый, нежный, трепетный. А потом Куроо, некогда любимый и родной, вдруг предстал в воспоминаниях в совершенно новом образе. Вот он первый раз проигнорировал его просьбу, ни разу не позвонил за весь день, а вот не пришел домой ночевать, оставил одного на парковке у ночного клуба, вот он на него накричал, снова ушел куда-то, снова накричал, хлопнул дверью, упрекнул, нагрубил, да еще и выставил Кенму в плохом свете. А еще там была девушка, у него точно появилась девушка, которая была в этом всем замешана. И все это сопровождалось слезами, океаном слез, боли и страданий, которые сейчас грозились вырваться наружу, напоминая обо всем, что он пережил.       Кенма обхватил руками голову, которая была готова взорваться. От мыслей, от картинок, мелькающих перед глазами со скоростью света, от чувств, которые все больше накрывали, от осознания, от боли, окутывающей все сильнее. А от того, какой альфа холодный, жестокий, равнодушный, в душе разгоралась лишь ненависть. И теперь этот самый альфа сидел перед ним как ни в чем не бывало и… просил прощения? Что-то тут было не так. Не хватало одной маленькой детали, и в следующую секунду Кенма, наконец, понял, какой, когда вдруг увидел детскую бутылочку на тумбочке у кровати. Омега машинально накрыл живот рукой, но там ничего не было. Пазл сложился воедино, его глаза распахнулись и забегали по палате, словно пытаясь найти какую-то опору и зацепиться, чтобы не утонуть в своих мыслях. Он все вспомнил…       Беременность, проблемы с ребенком, прием у врача, машина, авария, кома. И если Кенма выжил, то что стало с малышом, ему только предстояло выяснить. От страха бросило в дрожь, потом в жар, потом в холод. Выражение полного шока и отчаяния, вот что было на его лице. А потом Кенма поднял на Тецуро глаза и посмотрел так, что если бы взглядом можно было убивать, то Куроо сейчас определенно бы умер.       — Где… где ребенок? Он что… он… умер? — с надрывом задал Кенма свой самый главный вопрос, от которого внутри все переворачивалось.       — Нет, с ним все в порядке! — поспешил успокоить его альфа. — Вот только…       — Только что? — жестко проговорил омега, сжимая одеяло у себя на животе в кулак.       — Кенма, ты знаешь, как долго ты был в коме? — аккуратно спросил альфа и по замешательству на лице Козуме вдруг с ужасом осознал, что тот совсем не в курсе. — Тебя не было семь месяцев.       — Что? — воскликнул тот. — Это что, шутка? Ты что, хочешь сказать, что моему ребенку сейчас семь месяцев?       — Да…       — Не верю! Я не верю тебе! — кричал он.       Куроо хотел соблюсти рекомендации врача и не показывать омеге сына, чтобы тот смог хотя бы немного смириться с осознанием того, что его не было так долго, но видя то, в каком состоянии он был, больше не мог оттягивать их встречу. Он выглянул из палаты, взял на руки Тео и позвал Кейджи войти. Когда Кенма увидел младенца, он обомлел и не поверил своим глазам.       — Что? Это… это мой ребенок? — промямлил он, приподнимаясь на локтях, но был еще слишком слаб, чтобы удержаться. — Да как же это…       — Это Тео, твой сын, — проговорил Куроо, подходя поближе.       — Дай… дай его мне! — все еще пребывая в шоке, проговорил Кенма.       Акааши подошел поближе и поправил подушки, чтобы помочь Кенме сесть в кровати, а омега сразу потянул тонкие руки к мальчику, но они обессиленно упали на одеяло.       — Я сейчас, — проговорил альфа, ловким движением взял одну подушку и расположил у Козуме на коленях, чтобы положить туда малыша. Тео был уже достаточно тяжелым, а хрупкое тело Кенмы не было способно его удержать без помощи. Куроо аккуратно положил мальчика и затаил дыхание.       — Тео, — только и смог прошептать Кенма, смотря на ребенка, а слезы капали из глаз одна за другой. — Ну привет, Тео. Я твой папа, — говорил он дрожащим голосом, начиная плакать все больше.       Куроо молился, чтобы сын не расплакался вслед за ним, а иначе это разобьет и без того хрупкое сердце Кенмы. Мальчик лежал смирно, с испуганным видом во все глаза смотря на нового для себя человека, иногда хмурясь. Козуме держал его одной рукой, пропустив ее под подушкой, а свободной рукой аккуратно дотронулся до его ножки, животика, перебрал каждый пальчик, а потом провел тыльной стороной ладони по его щечке, все еще не веря, что этот ребенок — его сын. Тео начал кряхтеть, хныкать, а потом громко заплакал, заставив Кенму занервничать.       — Нет, пожалуйста не плачь, — проговорил он, сам давясь слезами. — Не нужно плакать, милый, я не обижу тебя, я просто хотел познакомиться с тобой!       Но малышу не важны были слова, он продолжал заливаться слезами, пока Куроо не забрал его себе. Тео почувствовал папу и сразу уткнулся ему в шею, хватаясь за ворот футболки.       — Почему он успокоился у тебя на руках? Почему? — кричал Кенма, ошарашенно смотря на бывшего.       — Кенма, малыш успокоился, потому что Куроо все это время заботился о нем, — подал голос Кейджи, на которого омега до этого момента не обращал никакого внимания, но это ни капли его не обижало, ведь сейчас его мысли занимал только его сын.       — Куроо? Заботился о нем? Да не смеши, этот мудак о себе то позаботиться не может, не говоря уже о ребенке.       — Но это правда, — проговорил Кейджи, кладя другу руку на плечо.       — И вы позволили? — взорвался Кенма. — Он последний, кому можно было доверить ребенка!       — Кенма, я понимаю, что ты злишься. Он просто пока не привык, он обязательно полюбит тебя, вот увидишь! — попытался спасти ситуацию Куроо, но видимо зря вообще заикнулся о любви.       — А ты вообще молчи, — сквозь зубы проговорил Кенма. — Ты разрушил все, что мне было так дорого, ты растоптал мою любовь, и все то хорошее, что было у нас. Но ты не остановился, и теперь забрал самое дорогое, что у меня осталось, это любовь моего сына! Сына, которого я так хотел, и который теперь меня даже не признает! Так нечестно! Я ненавижу тебя, ненавижу, ненавижу!       Кенма повторял это слово снова и снова, срываясь на дикие вопли. Он кричал так громко и, кажется, не думал успокаиваться. Его крики перерастали в самую настоящую истерику. Акааши сел рядом, обнимая его и пытаясь успокоить, но он продолжал надрываться и плакать. На громкие звуки сбежались врачи. Кто-то вколол ему успокоительное, кто-то просил позвать психолога, Кейджи продолжал гладить Кенму по голове, а Куроо стоял, словно оглушенный. Все было плохо. Нет, все было гораздо хуже, чем он мог себе предположить.