Отец-одиночка

      Куроо стоял у двери в палату Кенмы и не решался зайти внутрь. Он не был тут уже неделю, и не потому, что не хотел приходить или обиделся на слова Козуме, нет. Просто у омеги случился сильнейший нервный срыв на фоне их последней встречи, поэтому ему строго настрого запретили появляться там, пока с ним не поработают психологи, и пока он не придет в себя и не успокоится.       Эту неделю Тецуро не мог думать ни о чем другом, кроме Кенмы. Он раз за разом прокручивал сцену их первой встречи, спрашивал себя, все ли он сделал верно, мог ли сказать что-то по-другому, чтобы избежать вот такой реакции, но пришел к выводу, что скорее всего нет. Само понимание того, что ты провел семь месяцев в отключке, лишаясь радостей жизни, общения с близкими, не зная, что твой любимый и такой желанный сын растет и развивается без тебя, пропуская важные моменты в его жизни, его первые успехи, сорвало бы крышу кому угодно. А осознание того, что для собственного сына ты чужой человек, было слишком тяжелым потрясением для неокрепшего сознания Кенмы, который, по словам врачей, до сих пор не всегда понимал, где он находится, когда просыпался. Кома накладывала свои отпечатки, и чтобы их стереть начисто, чтобы все было так же, как и прежде, требовались месяцы, если не годы. Врачи сказали, что важные мозговые центры задеты не были, но восстанавливать моторику, состояние мышц, память и концентрацию придется долго. Они предупредили, что и в личности Кенмы могли произойти изменения. Никто не знал точно, какие именно и насколько сильно, это только предстояло выяснить. Так сказать, начать с чистого листа во всех смыслах.       Куроо готовился к их второй встрече. Он раз за разом репетировал свою речь, пытался подобрать слова, чтобы Кенма хотя бы его не прогнал. Он терроризировал Акааши и Хинату, которых к Козуме, в отличие от него, пустили, потому что с ними не было связано столько болезненных воспоминаний. Он держал с ними связь, пытаясь постоянно узнать, не спрашивал ли омега что-то про него, но получал ответ, что любое его упоминание воспринималось достаточно негативно.       Когда альфа остановился перед дверью палаты, все слова, которые он так старательно подбирал, куда-то улетучились. Куроо покрепче прижал сына, которого держал на руках перед собой, будто ища в нем поддержки, но тот лишь увлеченно рассматривал табличку с номером на двери. Врачи сказали взять его с собой, так как считали, что он может стать связующим звеном между ними.       — Я буду за дверью, если нужно будет — зовите, — сказал штатный психолог, поправляя очки и как бы побуждая Куроо наконец преодолеть этот барьер в виде стеклянной двери, задернутой жалюзи.       Альфа наконец сделал шаг внутрь, встречаясь с глазами Кенмы, которые не выражали абсолютно ничего. Через секунду омега отвел взгляд к окну, демонстрируя, что не особо рад своему гостю.       — Привет, как дела? — начал Куроо, присаживаясь рядом.       — Пару секунд назад было гораздо лучше, — безучастно ответил он, так и не смотря на Куроо. Это его удивило, ведь если реакцию на визит Тецуро можно было предугадать, то почему омега не отреагировал на наличие сына в палате — было для него загадкой.       — А как… ты себя чувствуешь?       Кенма медленно повернул голову. Куроо был готов к агрессии в свой адрес, но злобы во взгляде не увидел. Скорее апатию, даже грусть.       — Меня накачали транквилизаторами, так что вполне нормально. Не так сильно хочется послать тебя.       — Это радует, — попытался снизить градус напряжения Куроо, хотя напряжен здесь был только он, не имея допинга в виде сильнейших успокоительных, от которых сейчас не отказался бы, потому что сердце отбивало просто бешеные ритмы. И непонятно от чего больше: от желания обнять такого родного Кенму, понимая, что сделать это сможет еще совсем не скоро, или от страха, что снова скажет не то, сломает тот тонюсенький мостик, который между ними сейчас держится просто на ниточках.       Тео заерзал на коленях у Куроо, усмотрев на тумбочке разноцветные баночки с таблетками и потянув к ним руки.       — Ты… не хочешь подержать его? — спросил Куроо. — Он сейчас в хорошем настроении. Я поговорил с ним, и он сказал, что плакать больше не будет.       — Нет, — тут же ответил Кенма, заставляя сердце Куроо сжаться от горечи. — Не сейчас. Я не хочу как в тот раз.       Альфа увидел, как заблестели глаза Козуме, наполняясь слезами, но тот поспешил спрятать их. Видимо даже самые сильные таблетки не способны облегчить страдания непризнанного родителя. Куроо теперь понял, почему тот не спешил сразу брать ребенка на руки, ведь он боялся обжечься снова. На этот случай у него было припасено решение. Альфа порылся в своей сумке и вытащил оттуда яркую игрушку так, чтобы Тео не увидел.       — Вот, — сказал он, протягивая ее Кенме. — Я купил ему подарок от тебя. Дай ему.       Козуме робко и неуверенно протянул маленького плюшевого зайку своему сыну. Тео улыбнулся, хватаясь за его лапку и притягивая игрушку себе, сразу отправляя ухо зайца в рот. Кенма аккуратно прикоснулся к ножке сына, поглаживая пяточки, а тот воспринял это радостным смехом, начиная дрыгать ножками.       — Ну вот видишь, он уже смеется, — сказал Куроо, завороженно наблюдая за лицом омеги, которое стало мягче, а на губах дрогнула улыбка. Есть контакт.       — Я и тебе кое-что купил, — сразу продолжил он, ловя Козуме в хорошем расположении духа. — Это пижама. Я подумал, что в ней в больнице будет куда приятнее, чем в этой рубашке.       — Да, я ведь тут надолго, видимо, — снова поник Козуме.       — Я говорил с врачом, он сказал, что реабилитацию можно проходить дома, и он готов отпустить тебя совсем скоро. Дома ведь и стены лечат! — тараторил Куроо, а затем добавил уже гораздо медленнее и тише. — А я… Я мог бы помогать тебе. Если… Если ты не против, конечно.       — Скажи, а мы так и будет делать вид, что ничего не произошло? — вдруг резко выпалил Кенма, прогоняя любые доброжелательные нотки, которые Куроо так старательно вытягивал из него. — Мало того, что я не способен банально завязать свои волосы в хвост, а мой сын не узнает меня, так еще и ты тут такой весь святой предлагаешь мне помощь, как бы опуская все те разы, когда ты меня тупо игнорировал, и сейчас делаешь вид, будто бы ничего и не было… При этом ты прекрасно знаешь, что вариантов у меня не так уж много, ведь мне больше некому помогать, поэтому просто не оставляешь мне выбора! И все вокруг будто сговорились, рассказывая мне, какой ты стал хороший, — Кенма закрыл лицо руками, переводя дыхание после той сумбурной тирады, которую только что выдал, а потом тихо прошептал: — Господи, да за что мне все это…       Куроо на секунду залип, услышав, что кто-то говорил с Кенмой о нем, пытаясь оправдать альфу в его глазах, но потом взял себя в руки и собрался с мыслями.       — Не за что, а для чего. И не тебе, а мне, — зацепился за последнюю фразу Куроо, понимая, что вот он, тот самый момент истины, когда у него нет права на ошибку в словах. — Ведь если бы не вся эта ситуация, у меня бы никогда не открылись глаза на то, кем я был. И я бы никогда не стал тем Куроо, которого ты видишь сейчас.       — Ой, только не надо говорить мне, что ты и правда изменился. Все равно не поверю, — язвительно бросил Кенма.       — Позволь познакомить тебя с новым Куроо. Позволь мне просто быть рядом. Дай мне испытательный срок, что угодно, чтобы ты увидел это все на деле, а не на словах. Слов уже достаточно было сказано с моей стороны, пустых, грубых, которые мне хочется, чтобы ты забыл раз и навсегда. Но поверь, если ты захочешь, чтобы я ушёл, одного твоего слова будет достаточно.       Кенма тяжело вздохнул. В голове была полнейшая каша, и если бы не транквилизаторы, он бы так и продолжал биться в истерике от происходящего, не понимая что теперь с этим делать. Он прожил эту неделю, пытаясь научиться принимать реальность и то, что случилось. Он разговаривал с Акааши и Хинатой обо всем и об альфе в том числе, и каково же было его удивление, когда друзья в один голос твердили, что Куроо стоит дать шанс, что этот Куроо и прошлый — совершенно два разных человека, и прежде чем рубить с плеча, нужно сначала узнать того второго. Вот только обида на первого засела так глубоко, что не давала сделать шаг навстречу. Единственным аргументом в пользу второго шанса было то, что Тео любил Куроо. То, как он тогда успокоился у него на руках и уткнулся в его шею, ища защиты, въелось в мозг Кенмы. Он чувствовал себя преданным, брошенным, одиноким, но почему-то привязанность Тео к отцу и эта сцена дала зародиться лучику надежды в то, что Куроо не такой уж и монстр. Монстр просто не может так общаться с ребенком.       — Я как все вспомнил, меня такая злость окутала, аж до помутнения рассудка, — шептал Кенма, смотря в одну точку перед собой. — Все те чувства, что были до аварии, они будто разом обрушились на меня. Господи, до сих пор трясет.       — На, выпей воды, — Хината заботливо протянул стакан, который тут же выпал из рук Кенмы, как только тот его взял.       — Ну вот, я даже стакан не могу нормально держать, не говоря уже о том, чтобы взять на руки Тео, — голос Кенмы дрогнул, а по щеке покатилась слеза. Тело его не слушалось и было будто не его. Когда он первый раз попытался встать на ноги, то просто не смог удержаться. Врачи говорили, что это нормально, но это давило морально тяжким грузом, добавляя ран на сердце. Он оказался в плену у собственного тела, и только после долгой и упорной работы можно было вернуться к нормальной жизни.       — Ничего! Ничего страшного, я сейчас все уберу, — засуетился Хината. — Кенма, ты обязательно поправишься, вот увидишь. И Куроо тебе в этом поможет. Доверься ему! Я всегда говорил тебе раньше, что от него нужно уйти, но я беру свои слова назад. Он сейчас действительно тот человек, помощь которого тебе нужна.       — Но я не могу, не могу его простить после всего, — не унимался Козуме.       — Не надо прощать, — улыбнулся Шое. — Просто не отвергай его и наблюдай. Ты сам все увидишь.       — Ладно, — ответил, наконец, Козуме. — Найму тебя в качестве няни и сиделки. Жить будем в разных комнатах. Но если мне не понравится, я тебя выставлю вон.       — О, поверь, ты будешь доволен, — чуть ли не подпрыгивая на месте, ответил альфа. — Я прекрасно готовлю, мало сплю, а еще умею одновременно развешивать белье, мыть раковину и купать ребенка.       Кенма усмехнулся, представляю эту картину, но тут же сделал обратно серьезное лицо, чтобы Куроо не думал, что ему легко все досталось.       — Спасибо, Кенма, — улыбнулся Куроо, накрывая руку Козуме своей, но тот отодвинул ее и отвернулся. Альфа ожидал подобного, поэтому ничуть не расстроился, ведь он получил тот заветный шанс, о котором молил всевышнего долгие месяцы. — Отдыхай, а я пойду укладывать Тео, но мы обязательно придем к тебе завтра.       — Подожди, — вдруг сказал Кенма, когда Куроо уже поднялся. — Дай… дай его мне.       Альфа без лишних слов аккуратно уложил сонного малыша Кенме на руки так, чтобы тот смог его удержать, не прикладывая к этому усилий, присел обратно и затаился. Козуме не отрывал взгляда от ребенка, который смотрел прямо ему в глаза, постепенно охватываемый чарами сна. Его веки подрагивали, закрывались, но взгляд цеплялся за Кенму, будто не отпуская его. Чувства нахлынули волной мурашек и тепла, которое разгоралось внутри и распространялось по всему телу при виде этого маленького чуда. Кенма нежно поцеловал его носик, поглаживая большим пальцем по руке и боясь дышать.       — Я люблю тебя, Тео, — прошептал он, а малыш, будто услышав заветные слова, наконец, заснул.