Отец-одиночка

      Кенма валялся на кровати, неторопливо потягиваясь после дневного сна, и вставать не спешил. Он прикрыл глаза и вдруг услышал какую-то возню за дверью, а потом и чьи-то тихие ругательства, потому что, кажется, Куроо задел что-то ногой в коридоре. Омега расплылся в улыбке и уже хотел было уличить Тецуро в том, что подслушивать, вообще-то, нехорошо, подходя к двери, но так и застыл около нее, пялясь на конверт, который только что просунули с той стороны под дверью. Он аккуратно поднял его, распечатал, а внутри почему-то все так и затрепетало от того, что было написано на открытке.       Приглашаю тебя на ужин. Зайду за тобой завтра в 18:00. Дресс код — неважно какой, главное себя не забудь. Надеюсь, ты не откажешь, потому что ресторан уже забронирован.       P.S. Тео очень хотели забрать на денек его крестные, так что сказать, что у тебя на вечер много дел в виде купания ребенка, не получится.       Кенма перечитал текст еще раз и широко улыбнулся. Он оставил принятие решения на завтра, но в глубине души был совсем не против принять ухаживания Куроо, хотя оставшийся вечер старательно делал вид, будто никакого конверта и не было.       Утром Тео действительно забрали Бокуто и Акааши, а первый все время оставлял многозначительные подмигивания в адрес альфы. Когда Кенма вышел из душа с полотенцем на голове, то наткнулся на Куроо.       — Куда-то собираешься? — расплылся в улыбке тот.       — Да вот еще не решил, в магазин сходить или поесть где-то в кафе, а то дома ужина нет, — ответил Кенма, убегая в комнату под довольный взгляд Куроо.       Оставался ровно час до их свидания, а Кенма все никак не мог выбрать, в чем же пойти. Все его вещи до сих пор были ему велики, так как после комы он не набрал свой первоначальный вес. Он перепробовал уже несколько вариантов, крутясь перед зеркалом и оценивая себя критичным взглядом.       — И почему я вообще так парюсь? — задумался он, вспоминая их прогулки в школе, когда он каждый раз выбирал футболку понаряднее, но в итоге шел в самой мятой, чтобы не выдать своей симпатии и показать, что ему в общем-то все равно. Сейчас он ощущал нечто похожее, но решил остановиться не на мятой, но все же футболке белого цвета и черных джинсах с ремнём.       Кенма смотрел на себя в зеркало и размышлял, думая, как же пройдет сегодняшний вечер. Будет ли это просто непринужденный выход в свет, во время которого они вкусно поедят, прогуляются и пойдут домой, или же это будет вечер откровений, разговоров, решений, прощений… Кенма поежился при мыслях о втором варианте. Сейчас в их отношениях было все ровно, и это его в целом устраивало, ведь все было… неплохо? Но в то же время и не было хорошо. Эта вечная недосказанность висела в воздухе, делая его будто наэлектризованным, но поговорить было страшно, так напряжно и не слишком-то хотелось. С другой стороны, он всегда успокаивал себя словами Шое, которые были словно панацея в подобных мысленных баталиях: Не надо прощать. Просто не отвергай его и наблюдай. Ты сам все увидишь.       — Что ж, вот и понаблюдаем, — выдохнул Кенма, открыл дверь комнаты и раскрыл рот от удивления, как только поднял глаза.       Куроо стоял перед дверью, прислонившись к стене плечом и улыбаясь фирменной улыбкой в некогда такой любимой Кенмой черной рубашке, которую так и хотелось застегнуть на все верхние пуговицы, чтобы не отвлекаться на эти сексуальные ключицы. Козуме нервно сглотнул и отвел взгляд, а щеки так и запылали.       — Так ты в магазин или… — начал Куроо.       — Веди давай, — перебил его Кенма, проходя в коридор и начиная обуваться.       Подобное заведение омега видел впервые, но оно ему уже очень нравилось. Панорамные окна, в которые открывался вид на небольшой сквер за рестораном, приглушенные огни, приятная музыка создавали атмосферу уюта без лишнего пафоса. Их стол располагался не у самого окна, но зато немного в отдалении так, чтобы им никто не мешал. Официант наполнил бокалы красным вином, и Куроо сразу же поднял свой.       — Ну что, выпьем?       — Я сейчас на таблетках, а мешать их с алкоголем не очень хорошо, — проговорил Кенма, попутно ловя флэшбеки, будто где-то это уже слышал, но никак не мог вспомнить, где именно. Он увидел озадаченный и немного грустный взгляд Куроо и добавил: — Думаю, от одного глотка ничего не будет. Тем более это вино мое любимое. За что пьем?       Куроо на пару мгновений задумался, а потом поднял взгляд на Кенму, улыбаясь.       — За то, что вселенная вернула мне тебя.       — Еще не вернула, — выпалил Кенма, изогнув бровь.       — Ладно, — закусил губу Куроо. — Тогда, просто за тебя?       — Дальше.       — За Тео?       — Давай, — улыбнулся тот.       — И за наших друзей, которые позволили нам сегодня сюда выбраться, — добавил альфа.       — За них тоже.       — Кстати, Бокуто сказал, что имя Тео придумал ты. Почему именно Тео? — спросил Куроо.       Кенма нахмурился, вспоминая, почему же выбрал такое имя для сына, но память отказывалась выдавать верный ответ. Это было не просто имя, там был какой-то смысл, только вот какой. В следующую секунду он чуть не уронил бокал, но Куроо вовремя успел его поймать.       — Что такое, опять голова кружится? — взволнованно спросил он.       — Нет, — ответил Кенма, пытаясь унять участившийся пульс. Вроде такой непринужденный разговор, а вопрос альфы попал в самую точку, заставляя того приоткрыть душу первым. — Нет, просто я вспомнил. Когда мне сказали, что будет мальчик, я думал поиграть как-то с нашими именами, а точнее… с твоим. Ну вот и…       Куроо ошарашенно смотрел во все глаза на Кенму и не мог в это поверить. Он бы еще долго не смог вымолвить и слова, но официант вывел его из транса, поставив перед ними тарелки и быстро удалившись.       — То есть, Тео это… сокращенно от Тецуро? — пролепетал он, все еще не веря в то, что говорил.       — Да, — тихо ответил Кенма, пялясь перед собой, как будто сам был этим шокирован.       — Черт, я не заслуживаю этого… — вздохнул альфа. — Я вас обоих не заслуживаю…       — А ты попробуй, — вдруг неожиданно ответил тот.       Кенма всматривался в лицо Куроо, губы которого подрагивали, а в какой-то момент ему даже показалось, что он увидел слезы в его глазах. Это было очень редкое зрелище — увидеть, как альфа плачет. Тецуро сжимал руки в кулаки, а глаза бегали по столу, будто он обдумывал сейчас что-то очень важное, прогоняя слова в голове. Омега не торопил, затаил дыхание и не шевелился, боясь того, что сейчас услышит. Он думал, что это тот самый момент, когда на него обрушится тирада с извинениями, с клятвами о том, что прошлое никогда не повторится, как было уже не один раз, но он услышал совсем другое.       — Ты рассказал мне про имя сына. Я тоже хочу кое-что тебе рассказать. То, чего не решался сказать раньше. Я вообще хочу, чтобы между нами больше не было секретов, чтобы ты снова начал доверять мне.       Куроо затих, рвано выдыхая и хмурясь. Он поднял глаза в поисках поддержки у Кенмы, чтобы убедиться, что тот готов принять его правду.       — Я слушаю тебя, — увидев эту мольбу, спокойно сказал тот, хотя внутри бушевала буря.       — Ты помнишь этот шрам? — спросил Куроо, указывая на белую полоску на руке чуть ниже локтя, на что омега медленно кивнул. — Когда ты спросил про него, я тогда ответил, что в детстве упал с велосипеда. На самом деле этот шрам оставил мне отец во время одного из побоев. Я тогда закрыл рукой лицо, чтобы не получить по нему вазой.       Кенма округлил глаза, поднося ладонь к лицу, а пальцами второй руки медленно коснулся предплечья Куроо в том самом месте, где был шрам.       — Он был неудачником, вечно сетовал на судьбу, глушил свою боль в алкоголе и вымещал обиду на жизнь на мне и матери. Было больно, иногда даже очень, но не только физически, а морально. Я вечно задавался вопросом, что со мной не так, почему других детей любят, водят в парки аттракционов по выходным, радуются маленьким победам, а меня посылают за бутылкой водки и бьют шнуром от пылесоса за четверки. Потом я просто смирился и думал, что, наверное, недостаточно хорош, чтоб меня любили, но подсознательно пытался вечно прыгнуть выше головы, а им было все мало. И только ты всегда принимал меня любым. Я злоупотреблял твоей любовью, пытаясь насытиться, ведь от родителей никогда ее не получал. А когда ты сказал, что у нас будет ребенок… Я ужаснулся. Мне мерзко говорить это, но я не хотел, чтобы ты отдавал свою любовь кому-то еще. А еще я не знал, каково это — любить своего ребенка. Я боялся стать таким же ужасным отцом, каким был мой.       — Что ты! — не выдержал Кенма, крепко хватая Куроо за руку. — Ты даже близко не похож на него. Ты проделал прекрасную работу. Тео замечательный ребёнок, ты молодец, из тебя вышел прекрасный отец.       — Нет, не молодец, — замотал головой Куроо, сжимая руку Кенмы, и держась так крепко, будто боясь быть отвергнутым, особенно после того, что скажет дальше. — Я не всегда был хорошим отцом. Сначала я вовсе отрицал его существование, а потом, признаться честно, я ненавидел его. А он все равно продолжал мне улыбаться и тянуть ручки в мою сторону.       — А сейчас? — прошептал омега с ноткой надежды в голосе.       — Сейчас я люблю его больше всего на свете. Я не представляю жизни без него. И без тебя. Кенма, мне так тебя не хватало, — сказал Куроо, поднимая мокрые глаза, и будто стрелу засадил в самое сердце Кенмы, которое тот так старательно берег все это время после нервного срыва в больнице.       Руки дрожали, в помещении стало вдруг слишком жарко, в голове была тысяча вопросов. Желудок скрутился в узел от еды, которую Кенма спокойно ел несколько минут назад, еще не зная, какие американские горки ждут впереди. Знал бы, поставил бы нервы на предохранитель в виде очередной таблетки успокоительного, но так надеялся, что сегодняшний вечер обойдется без них. Душа рвалась на части. Хотелось обнять Куроо, прижать к себе и отдать ему всю любовь, которую он не получил когда-то, чтобы заполнить пустоту, чтобы спасти от саморазрушения. Вот только у самого на сердце остались пустоты и шрамы, которые сейчас вдруг начали ныть. А кто же тогда заполнит их? Кто? Нужно было спросить сейчас. Если не сейчас, то этот вопрос так и останется нерешенным.       — Куроо, я только одного не понимаю, — начал он хриплым голосом. — Если тебе меня не хватало, то… Почему? Почему ты тогда предпочел ее?       — Что? — непонимающе проговорил тот, а потом готов был умереть прямо на месте, понимая, про кого сейчас пойдет разговор.       — Чего тебе не хватало? Почему ты не рассказал мне все с самого начала, а пошел глушить свою боль точно так же, как отец? И вместо того, чтобы прийти ко мне, ты решил довериться ей, этой Алисе! — кричал Кенма. — Что она давала тебе такого, чего не мог дать я?       Возможно, сейчас слишком неудачный момент, чтобы упрекать альфу за измену, ведь он только что открыл душу перед ним, но Кенму было уже не остановить. Он требовал ответов, которые альфа не мог ему дать.       — Я… Не знаю, — промямлил Куроо, чувствуя, что падает в бездну, особенно, когда Кенма отпустил его руку. — Кенма, прости…       — Скажи мне честно. Что между вами было? — спросил омега тихо, но в мозгу Куроо прозвучало это так, будто этот вопрос услышал весь ресторан.       — Ничего! — выпалил Куроо. — Вот только… — проговорил он и тут же прикусил губу, ненавидя себя за эти «вот только», которые Кенма вряд ли сейчас пропустит мимо ушей.       — Только что? — сразу же зацепился Кенма, сжимая край стола так, что пальцы начали болеть. Получив в ответ одну лишь тишину и виноватые глаза, Кенма завелся с полоборота: — Ну же, не ты ли говорил мне про доверие в начале вечера? Расскажи мне все.       Куроо закрыл лицо руками, чувствуя всю безысходность ситуации. Он не хотел говорить про поцелуй, тем более это ведь даже поцелуем назвать было сложно, однако факт оставался фактом, поэтому он схватил бокал с вином и осушил его полностью, заставив Кенму чуть ли не взвыть от страха.       — Она… она поцеловала меня, — проговорил он, чувствуя, как внутри что-то умерло.       — Она что? — сказал Кенма так, что резко повеяло холодом. — А ты что же делал? Спал? Забыл сказать, что не хочешь? Просто стоял и наслаждался?       — Да нет же! Она приехала, завалилась к нам домой, я хотел ей все объяснить, что между нами ничего не было и быть не может, но не успел опомниться, как она подошла и поцеловала меня, я не успел среагировать!       — Отлично, вы целовались в моем доме, — хладнокровно ответил Кенма, явно уловив только последнюю фразу.       — Я оттолкнул ее и прогнал! И вообще, те фото, что ты видел, они не мои, ведь если ты посмотришь еще раз, то поймешь, что там не я! Я клянусь! — тараторил Куроо, повышая тон, а люди вокруг начали бросать на них косые взгляды.       — А знаешь, что? — наконец нарушил молчание Кенма, из последних сил сдерживая слезы. — Мне все равно. Мы с тобой расстались, поэтому можешь целоваться с кем хочешь.       Омега выбежал из-за стола и направился в сторону туалета, чтобы скрыть слезы и не разрыдаться на глазах у Куроо. Он обливал лицо ледяной водой раз за разом, но она не спасала. Он наконец выговорился Куроо на тему, которая тяжелым грузом лежала на сердце, но легче почему-то не стало. Козуме чувствовал себя паршиво, будто сейчас плюнул кому-то в душу, хотя по факту так и было.       — Ну нет уж, я столько шансов ему давал! Пусть помучается, — проговорил он отражению в зеркале, убеждая себя, что незачем себя винить, но совесть уже вовсю больно пожирала изнутри.       Дорога обратно от туалета до столика казалась непреодолимым расстоянием, пройти которое можно было только отдав все свои последние силы как моральные, так и физические. Кенма шел медленно, еще издалека увидев спину Куроо, которая выглядела так, будто ему на плечи положили тяжеленную бетонную плиту. Козуме подошел к столу и произнес, глядя в пол:       — Отвези меня домой.       Когда он поднял взгляд на лицо Куроо, захотелось влепить себе пощечину. Лицо его сделалось серым, будто все эмоции и жизнь выкачали. Глаза были потухшими, стеклянными, а взгляд рассеянным и каким-то надломленным. Раньше он уже видел на этом лице все: и злость, и раздражение, страх, неловкость, но только не высшую степень отчаяния. Стало совсем не по себе.       — Акааши, Ака-а-аши, я ничего не вижу! — кричал Бокуто, пританцовывая на траве перед панорамным окном того самого ресторана, пытаясь увидеть хоть что-то, при этом пугая некоторых посетителей.       — Бокуто, уйди оттуда, а то нас выгонят, — строго проговорил Кейджи, держа Тео на руках, стоя чуть поодаль на дорожке рядом с коляской. — Зачем я вообще согласился пойти с тобой сюда…       — Подойди сюда лучше! — не унимался тот.       — Если Тео увидит их сквозь окно, он начнет плакать, — закатил глаза Кейджи, ведь это была такая очевидная вещь.       — О! Вижу! — вскрикнул тот. — Черт, что-то не так.       — Что там? — напрягся омега, тут же забывая о всей глупости их положения.       — Кенма… Он плачет! Да твою ж мать! — выругался белоголовый. — Если Куроо опять все испортит, я его прикончу.       — Бокуто, успокойся. Не вмешивайся, дай им все решить. Он справится, — рассуждал Акааши, как всегда с твердой верой в Тецуро.       — Кенма убежал! Все, я иду к ним, — резюмировал Бокуто, уверенно направляясь ко входу в ресторан.       — Не надо, — взмолился Акааши, который хотел было броситься за парнем и остановить его, но не смог пошевелиться, чувствуя, как все перед глазами плывет, и если он сделает хоть шаг, то упадет прямо тут вместе с Тео. — Бокуто, быстро возьми ребенка, — проговорил он, пытаясь сконцентрироваться, чтобы оставаться на ногах.       Котаро почувствовал неладное и сразу же в два шага оказался около омеги, забирая Тео себе. Акааши тут же опустился на лавочку, закрывая лицо рукой и глубоко дыша.       — Что с тобой? — спросил тот, присаживаясь рядом предварительно уложив малыша в коляску. — Может, воды?       Акааши принял из рук Бокуто бутылку воды, жадно делая несколько глотков.       — Все в порядке, просто голова закружилась.       — Уверен? Ты какой-то бледный, — проговорил Бокуто, взволнованно глядя на любимого. — С тобой раньше такого не случалось.       — Мда, не так я хотел тебе это сказать, — улыбнулся вдруг Кейджи.       — Сказать что? Ты что, болен? — испугался парень.       Акааши смотрел на эти испуганные глаза, а внутри будто запорхали бабочки. Он правда хотел сделать это по-другому, но сейчас, видя лицо любимого, просто не мог устоять. И чем больше он молчал, тем больше эти глаза делались шире и взволнованнее.       — Бокуто, — нежно проговорил Акааши, беря того за руку и поворачиваясь к нему. — Ты станешь папой.       — Конечно, ты тоже когда-нибудь станешь папой, мы ведь… Погоди, что? — воскликнул Бокуто, заставив омегу рассмеяться. — Акааши, это правда? Ты… ты беременный?       Не дожидаясь ответа, он вскочил со скамейки, словно вспорхнул, весь светясь от счастья, подхватывая Акааши на руки и начиная кружить, чем вызвал звонкий смех у Тео и мольбу парня посадить его на место, а то к головокружению добавится еще и тошнота.       — Акааши, я так счастлив! — пятый раз приговаривал Бокуто, прильнув к щеке Кейджи, совершенно позабыв о том, что чье-то счастье сейчас наоборот рушилось.       По дороге до дома Куроо не проронил ни слова. Он сидел в такси, прислонившись лбом к стеклу и прикрыв глаза. Он завалился в квартиру, кинув ключи куда-то в сторону, разбросав ботинки и сразу заходя к себе в комнату. Кенма посмотрел ему вслед и тяжело вздохнул, поправляя обувь ровно на коврике в прихожей.       Лежа в постели, Козуме прокручивал в голове их разговор раз за разом, все больше убеждаясь, что своими словами он ранил Куроо еще больше в тот момент, когда его душа была оголена, когда он меньше всего ожидал нападения в свою сторону, будучи абсолютно безоружным, полностью беззащитным. Ведь он пришел закончить эту войну с миром, а получил лишь контратаку. Да и потом, Кенма ведь сам видел изменения в нем в лучшую сторону. За то время, что они жили втроем, у него не было к нему ни одной претензии, разве только к тому, что тот опять сделал омлет в виде сердца. Он был слишком идеальным, это даже сбивало с толку. И все провокации, капризы, любые хотелки он стойко выдерживал, но именно в этот момент сорвался. А при воспоминании, каким он нашел Куроо, вернувшись к столу, сердце готово было разорваться.       Омега не выдержал и вскочил с кровати. Козуме не знал, что скажет ему, что сделает, а может тот вообще будет спокойно спать себе на диване, но Кенме нужно было его увидеть и убедиться, что тот в порядке, потому что переживания за альфу не отпускали его с тех пор, как он зашел домой. Он открыл дверь комнаты и руки сразу похолодели.       Нет, Куроо не спал. Он сидел на полу в полутьме, откинув голову на диван, а перед ним стояла бутылка виски, которую он тут же поднес к губам и сделал глоток. Внутри все сжалось. Омега так и застыл в дверях, не в силах произнести ни слова, молча наблюдая как его близкий человек себя губит. Его любимый человек. Ведь как бы он ни отрицал в себе это чувство, как бы ни подавлял, оно было гораздо выносливее доверия и терпения, которые пали первыми.       — Что ты делаешь? — прошептал он со слезами на глазах. — Прекрати.       — А, Кенма… — протянул Куроо. — Делаю то, что у меня получается лучше всего.       — Не надо, — взмолился тот, подходя ближе и опускаясь на колени перед альфой. — Тебе это не нужно, — мягко добавил он, вынимая бутылку из рук парня и убирая ее куда подальше.       — Оставь меня, Кенма, — хриплым голосом произнес тот, запуская подрагивающие руки в волосы. — Я не хочу, чтобы ты видел меня таким. Жалким ничтожеством… Уходи, прошу, — прозвучало еле слышно, но на самом деле было криком о помощи.       — Тише, — проговорил тот, медленно притягивая парня к себе за шею и укладывая у себя на груди. — Все хорошо, я с тобой, — шептал он, поглаживая того по волосам и прижимая к себе крепко-крепко тихо плачущего Куроо.       Да, фраза Шое безусловно стала девизом для Кенмы, вот только из трех составляющих он оставил всего две. Он не прощал, демонстрируя это всем своим видом, считая, что слишком быстрое примирение не так эффективно подействует на Куроо, хотя по факту уже не настолько сильно злился и порой забывал, что они вообще в ссоре. Он постоянно наблюдал, видя перед собой совершенно нового человека, как будто он стал таким по щелчку, отказываясь верить в эту идеальность, а оттого постоянно ища, за что бы такое зацепиться, в чем бы упрекнуть, где уколоть, выискивая подвох… И наконец, нашел, но вместо злости почему-то ощущал искреннее сочувствие этому человеку, наконец увидел его настоящего, с борьбой с самим собой, тяжелейшей борьбой, которую тот не всегда выигрывал. И вот теперь добавилась третья составляющая. Он не отвергнет его, потому что как никто другой знает, как это тяжело, остаться одному в трудную минуту. И пусть однажды этот человек оставил его, сделал больно, он не будет опускаться до подобного, поступая также.       — Прости меня, Кенма, прости… — все еще шептал Куроо, хватая того за рукав. — Не уходи…       — Тише, я здесь, — нежно поглаживая по щеке, проговорил тот, убаюкивающе покачиваясь из стороны в сторону.