Унтасти

      Отец сказал: «Надо плыть на юг». Отец сказал: «Четыре корабля, каждый с командой. Готовьте припасы и воду». Отец сказал, растрепывая волосы на макушке: «Проводи меня на берегу».       Мать ничего тогда не ответила, только настороженно глянула на обиженно раздувающую ноздри Леду.       Отец сказал: «Не трогай девочку до вечера». Отец сказал: «Я вернусь к тебе в дом». Отец, поднимаясь первым на корабль, не смотрел на берег. Плохая примета.       Мать широко улыбалась холодным волнам, уносящим четыре добротных корабля.       Солнце ржавчиной красило стальное неприветливое море.       Леда, обдирая привычные ладони, карабкалась по каменистой насыпи, языком выдающейся в море, опаздывая, понимая, что корабли исчезнут раньше, чем она успеет их увидеть.       Родвиг каждый вечер сыпал кривыми грязными пальцами растертые травы в очаг — медленно, наблюдая за искрящейся пылью; выпивал оставленное вино и молча выходил за дверь; следом выходил, потупив взгляд Елида.       Мать молча гасила очаг, устраивала новую башенку из дров на едва остывшем пепле и поджигала ее, — тот, испорченный травами, огонь, уже не мог согревать дом.       Леда узким ножом резала предплечье, пропитывала нитки кровью. И плела, плела ненужные теперь обереги, пока потемневшие нити не становились хрупко-ломкими.       Мать держала поселение жесткой рукой. Только вечерами, после ухода Родвига, позволяла себе плакать, пряча слезы и всхлипы в густой шерсти покрывала.       Леда выдирала из кос пряди, прикладывала их к ранкам, сплетала неудобные тонкие шнуры, нашептывая заговоры, и складывала обереги в окованный железом сундук — вроде бы и помолилась, но из-под железа все ее тягостные мысли не могли никак навредить отцу.       Когда встала трава, Родвиг упал, не дойдя нескольких шагов до их дома. Мать упала следом за ним. Леда деревянными ногами шагнула со ступеней на покрытый мхом камень, выпутала мешочек с травами из погнутых болезнью пальцев шамана, оттолкнула протянутые руки матери, вошла в дом, оставив распахнутую дверь за собой — пускай видят. Набежавший народ, обходящий по дуге мертвое тело старика и скорченное — рыдающей женщины, заглядывал в проем.       Леда, обжигая пальцы, выложила дровяную горку в очаге. Полыхнуло пламя, высветив темную комнату едва ли не светлее, чем солнце. Тонкой струйкой под шорох заговора потянулись искры к ладони.       Отец сказал когда-то: «Я вернусь к тебе в дом». Этот дом не мог принадлежать сломленной голосящей женщине.       Отец сказал: «Хозяйке этих мест я поклонюсь с любовью». Ее мать уже не может быть хозяйкой.       Отец сказал: «Я принесу дары к твоим ногам». Что ж, дары положить можно и у могилы, все равно будет считаться, что «к ногам».       Отец сказал: «Проводи меня на берегу», и она, Леда, этого не выполнила.       Она ждала, считая все его слова — прощанием любящего мужа и отца. Она не думала, что это дурной, в запале выданный гейс. Она виновата.       — Зайди в дом, — сказала она матери, выходя из комнаты. — Не позорь.       — Три корабля, — сказала она, тяжелым взглядом обводя собравшихся у крыльца княжьего дома. — Когда ляжет трава, мне нужны будут три корабля.       — Забьешь всех овец, — сказала она, глядя сверху на обезображенную слезами мать. — Нужны припасы.       — Кто поплывет со мной к югу? — спросила Леда.

***

      Трава легла к каменистому берегу, у которого уже стояли три легких корабля. Четверых мужчин она уложила на судилище. Двое из них, сумевшие ранить дочь князя, поплывут сейчас с ней.       Мать ревела в голос. Что на судилище, когда яростная Леда выступила в осыпанный солью круг, что сейчас — задвинутая, оттертая назад от кромки воды.       Адвиг протянул кованый оберег на тонкой кожаной полоске. Адвиг обещал заботиться о поселении, если — когда — Леда не вернется следующей осенью.       Леда тихо шептала молитву. Выходя из соляного круга, переступая по гладким влажным камням, ловя равновесие на качающихся досках — Леда молилась о благополучии поселения, о мудрости Адвига, нового князя, о помощи богов в плавании…       О том, чтобы отец был жив.       Рослый и плечистый Адвиг еще долго виделся ей, застывший одиноким истуканом на берегу. Солнце рыжими пятнами ложилось на волны — еще пара дней, и они превратятся в непреодолимое препятствие на пути к ее дому.       Она не выполнила гейс. Она самолично срезала косы своей матери, и, проиграв Адвигу в поединке, срезала свои. Она отдала княжение молодому и ретивому сыну брата отца. Ей нужно только обойти остров и направиться на юг. Если там, на южных землях, ей повезет выжить — дома у нее нет и возвращаться бывшей княжеской дочери некуда.       «Он сказал, — одернула она себя, когда увидела четвертой ночью прямую, почти нетронутую колебанием, лунную дорожку на воде, — что уходит на юг».       «Он сказал, — задыхаясь от тошноты, перебирая стертыми руками по тяжелому веслу, бормотала она, — что его стоит ждать к весне. Он знал, куда и зачем плывет!»       «Он сказал, что будут дары… Богатые дары!» — невидяще наблюдала за намокающим и тонущим парусом она.       Воды и соленого мяса на двух кораблях осталось маловато для трех команд. По утрам Леде хотелось, чтобы выжившие с «Лигарты», третьего, разбитого штормом через сорок дней пути, судна, потонули вместе со своим кораблем.       — Мы не видим земли и не знаем этих звезд, — опустив глаза, говорил Энид.       — Хорошо. Идем дальше на юг, — кивала Леда. — Спускайся вниз.       «Если через десять-двадцать дней мы не найдем землю, — думала она, сбрасывая с себя тяжелое потное тело Энида, — меня кинут за борт. И будут вправе».       Он же знал, куда ведет свою команду?       Штиль их особо бы не напугал, если бы оставалась вода. Сейчас же, замершие, опустившие рогатые головы к воде, корабли медленно дрейфовали под одинаково слепящими солнцем или луной четвертые сутки. А вода закончилась в первый же вечер. Энид лихорадочно тряс перед ней узорчатыми картами. Команда бросала косые, неохотные взгляды на самых ослабевших: кровь, конечно, тоже соленая, но явно больше пригодна к питью, чем морская горькая вода.       «Я не знаю этих ветров!» — сказал Энид в первую безветренную ночь.       «Это не наши звезды!» — сказал он, выводя горячими губами линию от плеча.       На второй день она, оттянув едва отросшие волосы, отхватила ножом ржавые пряди — прошел дождь. Люди, кто смог, напились. Но ветра не хватило, чтобы натянуть оба паруса.       «Это не наше море!» — сказал Энид, трясущимися губами отогревая едва не посиневшую за секунду ладонь, опущенную было в воду. И Леда впервые усомнилась в мудрости отца.       Тяжелые и бесполезные тучи животами задевали, чуть приподнимая, паруса. Леда сжимала в руке тонкую полоску выделанной кожи, на краю которой покачивался оберег.       — Спускайся вниз, — сказала она.       — Дай сил, — сказала она, скользя пальцами по гладкой груди Энида.       — Отдай мне мое наследство, — сказала она, когда острый край кованного обережного знака рассек его шею от кадыка до уха. Кровь из молодого сильного тела плеснула так, что Леда поймала капли приоткрытыми, пересохшими губами.       Дождь хлынул, и Леда едва ли не кожей ощутила что-то, продирающееся к ней сквозь ледяной, застывший, высеребренный луной воздух.       Утром за борт выбросили странно легкое тело Энида. А Леда стояла, поглаживая крутой изгиб шеи на носу «Свенды», увлекая и направляя северный ветер.       Кто-то выкрикнул истеричное «Берег!», взволновавшее сразу оба судна. Леда оттерла сыпучую ржавчину с пальцев.       Отец сказал: «Это богатая земля. И ее богатства положу к твоим ногам!»       …Почти восемьсот раз Леда встречала рассвет на каменистой косе, дожидаясь. Триста раз она сплетала шерсть со своими волосами и кровью. Шестерых, покушавшихся на поселок, она зарубила не по желанию; четырежды — пролила кровь своих братьев. Пятьдесят восемь дней и ночей она плела обереги, складывая их в окованный холодным железом сундук, прихваченный из дома. Три ночи обходилась без питья, а четвертой ночью пустила кровь Энида — бывшего твердой опорой, обещанного ей по праву рождения, пятого — с которым она должна была биться в круге соли, единственного — который бросил топор ей под ноги, обещая довести «Свенду», «Лигарту» и «Одоиту» до нужного ей места.       «Свенда», покосилась резным деревянным глазом на нее, когда Леда неловко спрыгнула в воду. Запоздавшая на несколько минут «Одоита», волной толкнула ее под колени.       Потерявшие в этом плавании сразу троих командиров корабли, ведомые беснующимся среди сосен северным ветром, застыли у чужой, укрытой льдом, кромки берега.       «Я вернусь в дом» — сказал когда-то отец.       — Два дня на отдых, — сказала Леда, взвешивая привычную тяжесть топорика в ладони, — а потом ставим сруб на берегу.

***

      Они вышли, смешиваясь с утренним туманом, из-за скрытых мороком сосновых стволов.       — Хэй-да! — первым крикнул суетящийся у истекающего смолой сруба Елида — мальчик, в неполные двенадцать взятый в безнадежный поход дядькой.       — Хэй-да! — крикнула Леда, скидывая серебрящуюся подшерстком оленью шкуру с плеч.       — Хэй-да! — подхватили люди, перехватывая топоры.       Они выступали из тумана: пересеченная синей краской кожа на груди, медные волосы, вера в собственное право.       — Эй-да! — рыкнула Леда, оступаясь на гальке, примериваясь.       — Эй-да, — ответили ей из-за спины.       «Свенда» пустыми глазами наблюдала за бурлящей, цепляющейся за тело, кровью, льющейся на сизые камни. «Одоита», оказавшаяся вытянутой дальше на берег, посверкивала в лучах восходящего солнца, выпивая жизнь из дергающегося в агонии тела, оттолкнутого меткой рукой к самому борту.       — Эй-да!       — Э-да, — согласились с Ледой соратники.       Меднокосые, из которых остались только едва налившиеся юнцы, рычали что-то в ответ, отходя под прикрытие сосновой тени. Леда еще долго скалилась в туман, пока Елида не окликнул ее.       Шестую ночь они проводили на берегу. Шестую ночь горели костры, пощелкивающие смоляными каплями. Елида, приведший из чащи охотников, гордо бросил к самому огню блескучие кроличьи тушки.       — Лэ-да, — Модэ, капитан погибшей в шторме «Лигарты», показательно отбросил в сторону топорик, приближаясь к ее костру. — Мы сложили дом — неизвестно, для кого. Мы жгли огонь, призывая неизвестно кого. Что ты скажешь дальше?       Леда, одурманенная вспышками на фоне черного моря, качала головой. Она дошла до этого берега. Она отдала все, что у нее было. Северный ветер играл с взлетающими искрами, тревожил вскрытые чужаками раны на предплечьях.       — Два дня на отдых. Потом — отправить разведку. А за ними мы двинемся вглубь, — прошептала она, поднимаясь. Модэ, правильно оценивший поворот головы, медленно развязал узел на запятнанном плаще, отступая в густой мрак под соснами.

***

      Елида ловко скользил под пятнистой тенью леса, обходя золотые солнечные лужицы. Модэ, изредка посверкивая оскалом, опасливо шагал за мальчиком. Леда знала, что до перелома они могут идти спокойно — северный ветер метался между янтарными стволами, принося обнадеживающие вести.       Двадцать три человека, — пересчитывала Леда, — двадцатью можно пожертвовать, но только если это — Отец.       — Близко, — внезапно шепнул из-под локтя Елида.       Ветер рванулся из рук, улетел, поскрипывая сверху сухими ветками.       Леда, — а за ней и Модэ, и прочие, — остановились, прикрытые сумраком чащобы.       — Что там? — опасаясь и надеясь разом, спросила она.       Елида колебался. Буйный ветер принес клочки дыма, запахи соломы и овец, запахи женщин и детей, запах крови и отчаяния.       — Э-да, — протянула она, с наслаждением втягивая воздух. Маленькое село, много детей и женщин; много овец. — Хэй-да? Будет у нас сегодня еда?       — Хэй-да! — шепотом ответили скрытые тенью люди.       Елида молчал, и глаза его казались бельмами под сенью заката и сосновой тени.       — Хэ-да? Ты со мной?       — Хэ-да. Я с тобой, — отозвался Елида. Прихваченный кем-то из старших щит поднялся, прикрывая детское тело.       Это даже сложно было назвать бойней — скрывавшиеся в чаще люди не ждали нападения с берега. Северный ветер раздувал чужие очаги до беснующихся искр; Леда, сбросившая приметный, хоть и согревающий, плащ у самой просеки, ловко выкидывала топорик, изредка прикрываясь тяжелым наручем вместо щита; Модэ рубил, не разбирая — мужчины ли, женщины или дети — всех, кто оказывался ближе дозволенного. Люди, почуявшие запах скорой поживы, выкрикивали «Эй-да!», врываясь в самую гущу.       — Хэй-да, — широко улыбалась Леда, стирая все еще кровящим плечом ржавые брызги с лица.       — Эй-да, — соглашался Модэ, уступивший место соратникам на передовой; замерший, как и она, у края освещенной кострами поляны.       Кто-то с «Лигарты», будто выслуживаясь, подтащил к ее ногам упирающегося, с повисшей правой рукой, мужчину. В глаза бросались синие, крест-накрест, полосы на широкой груди, почти черные потеки у губ и ухмылка от уха до уха.       — Хэ-да, — глядя в светлые глаза пленника, кивнула Леда.       — Хэй-да! — Заревели люди.       Она не успела моргнуть, — стремительно набухающая, отсвечивающая алым даже вдали от костров, полоса протянулась поперек шеи.       — Хэй-да!       Модэ радовался. Люди уже разделили оставшихся женщин промеж собой. Люди толкали неповоротливые, едва-едва окоченевшие тела в костры.       — Хэй-да! — Крикнула Леда, пинком отталкивая неловко завалившегося человека.       Сегодня была какая-никакая битва. Они победили. Сегодня будут женщины, сегодня будет пища.

***

      Елида в запятнанной рубахе маленьким широким ножом резал что-то из сосновой чурки в неверном свете догоравшего костра. Леда неловко села рядом; северный ветер шептал, что нападения на захваченный лагерь ждать не нужно.       — Эй-да, — опустил лохматую голову Елида.       — Завтра, — провожая летучие искры от поленьев, сказала Леда, — шестеро уйдут. Им не по нутру глупая резня. Ты можешь уйти с ними, — тебя никто не неволил, Йэда.       Он сжался, сгорбился над живой — будто живой — резной фигуркой медведя:       — Лэ-да… Чего ты ищешь?       Она смотрела в чистые, светящиеся в неверном свете глаза под по-детски вздернутыми бровями. Ветер гончей тыкался под руку, снова и снова убегая к сосновым трогательным сосновым верхушкам.       — Правды, Йэда. И, знаю, эта правда будет не по твоему плечу. Здесь другие, непривычные, люди — но у них в глазах лед. — Елида неловко чиркнул ножом. — У них красная, дурманящая кровь. И, чувствую, мне стоит умыться той кровью, пока я не найду его. — Леда шептала слова, словно заговаривая огонь.       — Сначала — холодные люди. Потом люди с горячей кровью, — Елида лизнул неосторожную царапину на пальце, — потом — горячие люди. Ты найдешь отца, Лэ-да. Но кому это принесет счастье? — Мальчишка смотрел поверх языков пламени. — Эй-да, сколько крови тебе надо?       Леда смотрела то на синевеющее едва поджившими ранками предплечье, то на теплые огненные блики.       — Вся кровь, Йэда. Вся, какая только есть на этих янтарных берегах, — я заберу всё. И если тебе это не по нутру — уходи с восходом. Я отпущу, как и обещала.       Йэда, вихрастый мальчик Елида, втянутый в безнадежный поход отцовской синеватой кровью, резкими движениями ножа процарапывал шерстинки на деревянном медведе. Веснушки на его переносице… Казалось, каждая неодобряюще смотрит на нее.       — Йэда. Уходи утром, — попросила она.       — Нет, — рассмеялся Елида, не поднимая головы от фигурки. — Нет, Лэ-да! Если ты хочешь крови — пускай тебе! Если ты хочешь отмщения — пусть будет! Не пожалела бы.       «Не трогай девочку» — заклинал отец, опоясывая селение ровной линией белесой гальки. Знал, сучий сын! Все знал!       — Не пожалела бы, — повторил Елида.       Леда, вырвавшаяся за пределы каменного круга, вырвавшаяся за текучую соленую воду, смеялась. Смеялась, пока Елида прорезал тонкие шерстяные нитки на медвежьем боку. Смеялась, пока ржавая кровь светлоглазого незнакомца стягивала кожу.       — Уходи, Елида, — шепнул вышедший к костру обнаженным Модэ. — Уходи с рассветом.       — Нет! Лэ-да? Хочешь крови? Будет кровь. Хочешь мести, Лэ-да? Будет месть! Ты хочешь отобрать право? — кричал тщедушный юнец, вскочивший от костра, вслед безудержному хохоту, — будет у тебя право! Но кто сказал, что ты сможешь судить?       Леда хохотала, пока ее, укрытую одной шкурой и сучащую ногами, утаскивал в тень Модэ. Смеялась. Заходилась до колик. Потом под локоть толкнулся красноухий ветер. И Леда едва удержала дернувшийся к трепещущей жиле кованый оберег.       — Я сказала, Йэда. — Донеслось шепотом из тени. — Я могу судить. Если тебе не по нутру, уходи с рассветом.