Унтасти

      — Я заберу «Свенду»! — Кричал один из шести.       Модэ отвечал только тяжелым взглядом и гортанным рыком, но люди за его спиной вопили и хватались за оружие.       Елида волчонком вертелся между двумя группами: то огрызнется, то оскалит клыки, а то и куснет приблизившегося к проведенной по земле черте.       — Из-за тебя, княжна, мы потеряли «Лигарту» — отдай свой корабль! Мы заберем «Свенду».       — Йэда? Из-за чего драка? — спросила она.       Мальчишка, не отводя взгляда от шести, замер.       — «Одоита» не дойдет домой. Я знаю, ты знаешь, Лэ-да, — и они тоже знают. Они хотят только вернуться! — Он дышал тяжело, с присвистом, — видно, пришлось приложить изрядно усилий, чтобы остановить две недовольные толпы. — Они хотят взять корабль Энида. Лэ-да, отпусти их.       — Энид свой долг отдал, — усмехнулась, останавливаясь на черте, Леда, — вы добрались живыми до земли. Когда еще он успел вам задолжать? Не он вел вас — я вела, не он позвал вас — я позвала. Хотите взять долг с меня?       Что-то прорычал разъяренный Модэ, но утихли люди за его спиной. Елида, прикрытый ее спиной, опустился на колени.       Резни не избежать, поняла она, когда один из шести раздраженно сплюнул, уводя соратников за собой в сторону берега.       — Эй-да? — дернул ее Елида, когда шестеро скрылись за дымкой между сосновых стволов. — Разумно ли? Это было их право — просить.       — Просить, Йэда. А они требовали. Они говорили «княжна», но требовали по праву сильного. Это несправедливое решение, но честное.       Елида стирал пыльной ладонью слезы с лица, злился, скалился в ее сторону — но молчал. Куда подевался мудрый не по годам сын шамана, обещавший ей у костра реки крови? Леда протянула ему руку.       Модэ смерил Елиду взглядом, задержавшись на светлых дорожках на щеках, цыкнул.       — Сколько мужчин осталось? — спросила она.       — Ни одного, — ответил Модэ, движением руки успокаивая людей за спиной. — Но семь женщин. Что ты скажешь теперь, Леда?       — Приведи их ко мне, Модэ. И защищай поселок — после перелома я уйду.

***

      Женщины у чужестранцев оказались красивыми. Ниже Леды, но прямые, светловолосые, с едва видимой рыжиной, гордые даже сейчас.       — Скольких из вас взяли мои люди сегодня ночью?       Самая старшая, ровесница, пожалуй, ее матери, усмехнулась, отвечая:       — Всех, Лэ-да. Каждую из нас.       — Кланяться мне ты и не думаешь. Почему?       — Мало чести вырезать мирных людей в тумане. Мало чести не оставить ни одного мужчины. Мало чести допрашивать поутру изнасилованных женщин. За что кланяться, Лэ-да?       Замер у корыта с водой Елида, округлив глаза, с опаской косясь на Леду. Замерла светлокосая чужестранка, ожидая удара от двоих людей, застывших на пороге.       — Шаманка? Или жена князя?       Удара не последовало.       — У нас нет ни шаманов, ни князей, Лэ-да. Но мой сын основал эту деревню, и до твоего прихода я стояла позади него.       — Что же не встала позади, когда люди резали ваших мужчин?       — Я встала, Лэ-да, — каменной змеей зашипела светлокосая, — я стояла за его спиной, когда его с перебитыми руками тащили к твоим ногам. Я стояла, когда ты вскрыла его горло. Помнишь?       Леда не помнила. Только ухмылку и чужие светлые глаза мужчины, только синие полосы на безволосой груди. Елида кивнул ей, подтверждая слова женщины.       — Если хочешь, — наконец, придумала слова Леда, продираясь через сковавшую горло чуждую горечь, — возьми нужное и уходи. Никто тебя не остановит, никто не погонится. Пусть будет плата за твоего сына.       То, что произошло ночью, Леда помнила смутно: шли за следопытами, что-то сказал Елида; задул, притаившийся за плечом северный ветер. Крики, кровь. Пляшущие костры, которые не успели затоптать. Кровь. Кривая ухмылка. Кровь. Красная, горячая.       — Остальных уведите к их домам. Их не трогать. Захотят остаться — останутся, уйдут — пусть идут с тем, что есть на них. Йэда, иди и смотри. Ты, — указала она на светлокосую, — оставайся и говори, если хочешь. Нет — забирай свое и уходи.       Чужестранка, обхватив плечи, прищурившись смотрела на Леду, пока подранные женщины выходили под свет близкого к перелому солнца. Леда смотрела на нее, пока Елида не прикрыл за собой дверь. А потом низко поклонилась.       Светлокосая разжала пальцы, делая шаг. Второй. Пятый. Остановилась, протягивая подрагивающую ладонь.       — Не за что тебе кланяться, светлоглазая, — произносит Леда. — А я перед тобой виновата. Что ты попросишь дальше?       — Авейна, — шепчет чужестранка.       — Авейна, — повторяет Леда неудобное губам имя, поднимая голову.       — Совсем ребенок! Лэ-да, девочка? Что ты ищешь — так?       Они обе уже выплакали всю боль. Авейна — под утро, запертая в чужом доме, успокаивая тяжелую боль внизу живота, мысленно провожая ушедший дух сына; Леда — на корабле, размазывая Энидову кровь по щекам. Светлокосая улыбалась горько, Леда — растягивая непослушные губы.       — Он пришел к вам сразу за снегами, два лета назад. Медноволосый, темноглазый и чужой. С ним были четыре корабля и люди. Его не убили на берегу, его не убили здесь, — тогда куда он пошел? — спросила Леда.       Светлоглазая Авейна качнула головой, двинулась вкруг, пальцами касаясь то стен, то разбросанных блестящих шкур, то резного дерева, то каменного алтаря сразу за дверью. Белесая в полумраке гончая с красными ушами свернулась у ног Леды. Северный ветер толкнулся в запертую дверь и улегся на крыльце.       — Отдай мне своей крови на три чуда, — сказала вдруг светлокосая, протягивая тонкой работы серебряный сосуд, — отвечу.       Леда, будто завороженная, привычным движением резанула предплечье. Закапала в узкое горлышко красная с синими просверками кровь.       — Он пришел двадцать лет назад, — наблюдая за густыми каплями, отвечала Авейна. — Двадцать лет назад четыре корабля с рыжим королем пришли на наш берег. Он научил нас своему языку, научил видеть и ценить кровь. Его сына ты убила прошлой ночью. Лэ-да?.. Или Эй-да? Как тебе привычней? — ласково улыбалась она, запечатывая серебро в очаге. — Твой отец ушел на юг, Эй-да, семнадцать лет назад. И он был куда как добрее тебя, Неблагая.       Красноухая гончая скалилась, припав боком к ноге хозяйки; вслед за ней скалилась сквозь покорную маску и Леда. Все еще зажатый в ладони тонкий нож позванивал, снова отведав горячей красной крови. Леда успела выхватить из ослабевших пальцев серебряную бутылочку. Елида, поминая вслух, едва не споткнулся о порог, рывком отворив дверь.       — Как она назвала тебя, Эй-да?       — «Неблагая», — обернулась Леда. — Вот это, — бросила она три запечатанные чуда, — отдай женщинам, и пусть уходят, если не приглянулись ни одному из наших людей.       Елида поймал сосуд, закрыл за собой дверь. Красноухая гончая лизнула коченеющую руку Авейны. Куснула — лениво потекла остывающая кровь, — и принялась за трапезу, похрустывая хрящиками, в компании своих товарок.       Рассмеялась Леда, отдавшая светлокосую северному ветру. Настороженно застыл у двери вернувшийся Елида. Солнце приближалось к перелому.       — Хэ-да? Ты со мной?       — Хэ-да. Я с тобой, — отозвался мальчик.       Чутко подрагивал в его руке широкий нож. Гончие, разодрав и без того пострадавшее платье, преступили к самому вкусному.

***

      Первым шел Елида, ловко обходя трескучие ветки. За ним устало плелась Леда. Северный ветер изредка посвистывал поверх ярко-зеленых молодых побегов вверху.       К ночи они не разводили костров. Леда обнимала хрупкое мальчишеское тело, закутывала их обоих в меховой плащ, и засыпала.       Первую ночь Елида провел у ее ног, слушая то хохот, то рыдания, выставив перед собой нож. Потом, вроде, как-то притерпелся: засыпал сразу же; иногда дергал локтем, и Леда замолкала.       По утрам он ловил ошалевших от света кроликов, свежевал, бросая ей испачканные перламутровые шкурки, крепко солил истекающее мясо и уходил до перелома искать воду, если накануне не повезло с ручьями.       Пятым днем Леда зарубила кабана. Неловко, нечаянно: свирепая самка понеслась к Елиде, нашедшему неудачную тропку, и Леда испуганно выдернула топорик из петли на поясе. Удачно отшвырнула мальчика, удачно скользнула с дороги, удачно рубанула прямо над вздернутым гребнем. На мясо разделывать не стали — она запретила, — но долго пытались выдернуть топор из раскрошенного лба. Елида на подрагивающих ногах отправился за кроликами.       Десять дней пути на юг. Десять — на запад. Десять — на север, назад, по косой к восходу. Ни одного человека.       Когда они повернулись навстречу ветру, всю ночь Леда хохотала диким зверем, сбиваясь в рев — ни тычки, ни окрики, ни запаленный Елидой огонь не помогали. Бледные красноухие звери вылизывали ей лицо и руки, пока мальчишка трясся под княжеским плащом по другую сторону костра, прихватив с собой топорик.       — Йэда, — шепнула она, бессмысленно глядя в огонь, когда они были в переломе от поселка. После той ночи Елида разводил костры; хмурясь, забирал протянутый плащ и уходил спать, отгораживаясь негаснущим огнем. — Йэ-да, скажи… Ты все еще обещаешь мне одну только кровь? Что про правду скажешь?       Мальчик поежился. Языки пламени меняли отрешенное, исцарапанное, грязное лицо Леды до неузнаваемости. Швырнул в огонь пригоршню растертых в пыль трав. Глубоко вдохнул дым.       — Хэй-да! Я сказал: «Кровь» — пускай тебе! Сказал: «Отмщение» — и ты не знаешь, за что мстишь! — пусть будет. Про правду я ничего не говорил, ничего не скажу и теперь, Эй-да. Я сказал!       Широкими зрачками он наблюдал, как отрешенное выражение лица сменяется жестокой ухмылкой. Как поднявшие уши собаки припадают к земле, скалясь в его сторону. Он видел, что встречный ветер сдувает огонь до неверных горячих просверков в пепле. Спокойный взгляд княжны наливался рыжиной.       — Йэ-да?       — Я сказал! — Тело дернулось: глупое! бег не спасет от поджарых тонконогих псов с рыжими ушами. Елида вцепился в клочкастую траву руками, удерживая себя от бегства, уставившись в ржавые зрачки княжны.       — Ты сказал. — Ответила Леда. — Оставайся здесь, Йэда. Не отходи от костра, не гаси его. Тут травы, — кинула сквозь огонь кожаный мешочек она. — Если задует северный ветер, развей их над пламенем. И иди на восход.       Елида не успел сморгнуть дурман, как рванулись, будто что-то заслышавшие гончие, как нечеловеческим движением Леда поднялась и скрылась в сумраке.

***

      Он не послушался… Сначала ждал, конечно: вдруг появится из тьмы бледное лицо с горящими рыжими глазами, вдруг с веселым лаем кинутся на костер северные красноухие гончие… Потом, ссыпав в огонь весь набранный за два беспокойных дня сухостой, в который раз растер в пальцах порошок из отданного княжной мешочка — желтые, красящие кожу, лепестки, соль и крупноватый, ранящий, железный песок, — с тяжелым сердцем шагнул в чащу. «Я сказал!» — бросил взметнувшемуся за плечом огню.       Поселок выступил черным пятном из тьмы ночного леса. Елида остановился у последних сосен, замер, прислушиваясь.       Молились люди. Все, кто сошел с кораблей и остался в живых. Гортанно порыкивал Модэ, подтаскивая непослушную ногу, неловко поднимая щит.       — Неблагая! Хэй-да! — Сорванным горлом рычал он. Люди не слышали его, завороженные пляской пламени на коротких ржавых волосах.       Никто не ответил на призывный клич. Никто, кроме — опознал Елида — хищно припавшей к земле княжны.       Звякнула, едва замерев у окованного тяжелого наруча, выщербленная кромка топора. Усталой рукой отмахнулась Леда, заставляя Модэ неловко переступить назад.       — Господин!.. Миленький! — Зашептала оттиснутая к самой чащобе девушка из светлокосых. — Хватит этого, милый, прошу! — она хваталась за грязные рукава Елида, оседая на колени. — Останови их! Вторую ночь уже!       Елида, услышавший, пошел по краю освещенного круга.       — Хэй-да! — снова выкрикнул Модэ, призывая. Никто не стоял за его спиной.       — Э-да, — раздула ноздри Леда.       Он чуткими пальцами ощупывал перепутанные мешочки, завязанные некрепким узлом на поясе.       Под пляшущей тенью княжны лаем заходились белые поджарые псы с красными вислыми ушами.       Он расслышал бормотание светловолосой девушки за спиной, расслышал «хэй-да», клокотанием вырвавшееся у заваливающегося, побледневшего Модэ.       Леда, против солнца обходившая соперника, застыла.       — Йэ-да! — рассмеялась она. — Пришел? Тогда скажи, за кем право!       Елида бросил пригоршню соли — больше от испуга. Белесая пыль легла полукругом, отсекая Леду и Модэ от людей. Вторая жменя легла точно под ноги оскалившейся княжны.       Елида уже не смотрел на затянувшийся поединок; он добрел, рассыпая белые крупинки, до костра. Бросил в затухающий огонь, не развязывая, выданный Ледой мешочек, и вдыхал дым — сначала только запах паленого мяса — пока не уснул тут же.

***

      — Милый, — шептал кто-то, роняя ледяные капли на его лицо, — миленький! Ну! Вставай!       Маленькая, щуплая девочка оттирала его лицо. Солнце успело отогнать туман подальше, к самым сосновым стволам. Елида неловко поднялся. Девочка плакала и смеялась, мокрой холодной ладошкой касаясь его щеки. Догоревший костер выдыхал к небу тягучие сизые дымки.       Собака подняла испачканную красным морду, шевельнула ушами, будто приветствуя его, и вернулась к трапезе.       В доме Леда перематывала кожаные полоски на рукояти топора. Елида шагнул в распахнутую дверь.       — Зачем это было, Лэ-да?       Леда предупреждающе схватила взрыкнувшую собаку за загривок.       — Зачем, Йэда? Модэ настроил против меня шестерых, — и перерезал их, вернувшихся за долгом. Модэ заговорил людей — и они встретили меня холодным железом.       — Его ничто не ждало дома, — сообразил Елида. — Он не мог поставить новый сруб, не мог стать князем.       — Мог. Помнишь, с самого плавания он не называл меня княжной?       — Я тоже не называл!       Она расхохоталась, половчее пристраивая новую, белесую, полоску кожи в ряд:       — Ты никогда не называл, Йэда! Такой наглости, как у тебя стоит поискать. Если ты закончил с глупыми вопросами, иди и скажи, что у людей есть три дня, а потом мы пойдем на восток.       — Эй-да, — обернулся он, — а та девочка?       — Хочешь — так оставь себе, — безразлично отмахнулась Леда. — Нам нужен другой шаман.       Северный ветер рванул косицу на его виске, приподнялась красноухая гончая, неотрывно следившая за парнем. Елида услышал.

***

      На востоке их ждало почти такое же, пахнущее овцами и дымом, село. Только люди остерегались. Неслышное «Хэй-да» повисло над головами.       — Э-да! — снова ухмыльнулась Леда.       Теперь они резали только тех, кто неудачно шагнул под острую кромку.       — Хэй-да! — рявкнула Леда, ногой отталкивая упавшее тело. Люди осмелились только шепнуть заветный клич.       Не шел впереди всех гордо вскинувший голову Энид. Не шагнул первым в освещенный круг, норовисто выгибая шею, Модэ. Резни — не было.       Отступивший в тень Елида наблюдал, как Леда переступает черту между рыхлой лесной землей — и землей утоптанной, сдобренной пеплом.       — Встанете за мной? — спрашивает она.       — Хэй-да! — осмелев, кричат люди.       — Кто ты? — выходят вперед светлокосые.       Леда улыбается — Елида знает, что ночью эта улыбка превратится в смешанное с плачем завывание.       — Лэ-да, — говорит она, опуская покрытый ржой топорик. — Дочь Лэнида. Так встанете за мной?       Светлокосые переглядываются. Светлокосые склоняют головы под ее ржавым взглядом.

***

      Елида, по привычке сжимая нож, сторожил ее сон — если можно назвать дикий хохот, переходящий в отчаянные рыдания, сном, — но больше не опасался. Красноухая гончая облизывала ее лицо, северный ветер застывал между по-детски яркими молодыми веточками сосен. Где-то в ставке ждала его ласковая, податливая светлокосая.       — Йэда, — спрашивала княжна под утро, — ты все еще обещаешь мне только кровь? Без правды?       Елида честно сжигал травы, честно вдыхал дым, вглядывался в сизые струйки.       — Я сказал, Эй-да. — Каждое утро отвечал он, пока снег не укрыл чужой лес несходящей белизной.