Унтасти

      Они прошли боком весь берег: от ржавых понизу сосен до дикого, голого камня. Вышли к воде, сожгли пару костров.       Светлокосая, мягко улыбаясь в ответ на его взгляд, потирала спину на долгих переходах. Два дюжих парня с синими полосами на коже грели постель княжны, непременно расталкивая перед рассветом Елиду. И он выслушивал хохот и плач, пока северный ветер виновато притихал в углах.       — Никакой правды? — спрашивала перед рассветом Леда.       Елида, хмурясь, сжигал остатки прихваченных из дома трав, щурился на поднимающиеся искры.       — Никакой правды, Эй-да. Только кровь.       — Будет. Иди. К перелому пойдем в глубь, — княжна куталась в кроличье одеяло, поблескивавшее ненужным подшерстком. — Теперь мы идем правильно.       Он выходил, жмурился под лучами солнца, вдыхал горьковато-соленый запах, прижимал к себе светлокосую. Разве — правильно?       Когда вода осталась далеко позади, он проснулся еще до того, как синеполосый растолкал его. Что-то изменилось.       Из шатра навстречу вышла Леда, раздраженно оттирающая рыжие пятна с лица. Кивнула, приглашая к огню; усмехнувшись, устроилась напротив.       — Скажи, Йэда, сегодня все правильно?       Елида увидел широкие ржавые зрачки, подергивающийся угол губ, заострившиеся ноздри и впалые глаза. Хотел было уйти, но понял, ему надо быть тут. Кинул кости на песок. Леда хмыкнула.       — Раньше ты такого не умел.       Он отмолчался, вглядываясь в резные бороздки.       — Все правильно, — нахмурился он. — Но, Лэ-да, тут кровь? — Елида наткнулся на ржавый взгляд.       Княжна, отрезанная от него пляшущим огнем, улыбалась, скаля зубы:       — Ты недоволен?       — Много крови, Лэ-да. Больше, чем раньше.       Под рукой, ближе, чем когда-либо, заворчали красноухие собаки. Елида вздрогнул.       — Поднимай людей, Йэ-да. Светлокосую свою оставь, ей рожать скоро. Вообще всех женщин оставь.       На лице, стягивая кожу, ссыхались красные полосы. Если там — отец, странно, что их подпустили на полдня.       — Хэй-да, — улыбнулась она, замечая впереди между сосновыми стволами стену из бревен.       Елида прислушался, но все звуки отгонял беснующийся поверху северный ветер. За спиной Леды стоял сегодня только один дюжий парень. Все было неправильно — и, между тем, правильно. Кости не ошибаются, это он усвоил.       — Лэ-да, — он подобрался к ней, — стой. Позволь развести костер.       Она звериным движением наклонила голову:       — Что еще ты хочешь проверить, Йэ-да? Сколько крови прольется? Я скажу — достаточно, чтобы залить твой костер, — княжна сбросила плащ одним движением, выхватила топорик, коротко глянула на синеполосого. Шагнула вперед.       — Йэ-да! — только и успел воскликнуть он.       Самые отчаянные уже пересекали опушку, то и дело кого-то останавливала стрела. Поигрывал плечами, зазывно улыбаясь княжне, синеполосый.       — Йэ-да! Стой!

***

      Когда он вышел, Елида, хоть почти и забыл, узнал его. Высокий, с широкими плечами под серебрящимся плащом, уже совсем седой. Леда, ржаво сверкнув глазами, дернулась.       Самоуверенный синеполосый остался где-то за оградой среди таких же безлицых упавших тел.       Лэнид прошелся мимо ряда чужих, окровавленных, злых людей. Безошибочно остановился возле притихшей рыжеволосой княжны.       — Красивая.       Леда, связанная, покорно опустила голову, пряча оскал.       — Отмойте, — рыкнул седой. Дождался, пока стечет ледяная вода с взвизгнувшей, забившейся женщины. — Очень красивая, пусть и дикая. Зачем ты привела под мои стены своих людей?       Леда, против его ожиданий, не зарычала, только жалобно сомкнула брови, глянув снизу.       — Неосмотрительно. Приведите ее ко мне, — пожал плечами седоволосый. — А ты, парень, нашел кому служить! — Он остановился напротив.       — Это не мой выбор, — Елида усмехнулся разбитой губой: никто не хотел касаться шамана, просто неудачно задели. — Но мне его нести, даже против воли всех богов.       Седой склонил голову:       — Послужишь мне, пока эта девка не расплатится за самонадеянность.       Елида, опуская взгляд, пытался разобраться в происходящем.

***

      Она запомнила его совсем, совсем другим. Тоже высоким, с такой же морщинкой у переносицы, но рыжеволосым, гордым, стремительным… Гордости в карих глазах не убавилось, но годы скрали ловкость и стремительность движений.       — Красивая, — ухмыльнулся он, очерчивая пальцами подбородок. — Дикая, злая!       В губу вцепились чужие зубы. Леда, как щенок, обмякла. Неловко, словно впервые, ответила на поцелуй.       — А стоит пару раз ударить, — он отмахнулся. Леда повалилась от пощечины, как какая-то девка; больно толкнулся в плечо деревянный, жесткий даже под наброшенными шкурами, пол. — И какая ласковая!       Чужие ладони прошлись по животу, вздергивая ее на колени, по груди. Сжали волосы на затылке, задирая голову так, что руки подломились. Леда вскрикнула, когда он, не выпуская намотанных на кулак волос, толкнул, раздвигая, ее колени. На спину опустилась ладонь, придавливая к полу.       — Не тот ли шаман… — она лопатками уловила усмешку, когда он толкнулся в нее пальцами. — Ха, нет, тут не только он побывал!       Перед глазами, смазываясь злой слезой, стояло растерянное лицо Энида с черной косой ухмылкой до самого уха.       Когда, обжигая кожу, спины коснулось тяжелое тело, Леда впервые позвала северный ветер.       Когда, жесткой ладонью прихватив шею, лишая воздуха, седой навалился сверху, Леда позвала во второй раз.       Когда он толкнул ее на спину и замер, вглядываясь в темные глаза, настигнутый узнаванием, Леда уже не звала. Приказывала.

***

      Елида, как мог, растер немеющие ладони. Обвел взглядом земляные стены, взглянул на едва светлеющую полоску над головой. Где-то там радостно завыли собаки, и Елида с ужасом узнал голоса поджарых псов с белесыми шкурами и ржаво-красными ушами. Гончие радовались, рвались с повода, порыкивали, бесновались.       — Йэ-да! — Отворилась крышка подвала. — Елида, мальчик?       — Лэ-да, — выдохнул он, хватаясь за край земляного ската. — Ты..? Княжна усмехнулась, протягивая руку. Под утренними лучами он видел, как она кутается в меховое покрывало. Видел багровеющие следы на шее.       Видел, как собаки, встряхивая ушами, собираются вокруг высокой фигуры на краю леса.       — Лэ-да? — он вдруг задрожал, вглядываясь в ржавые расширенные зрачки. — Эй-да? — поправился он.       Княжна завороженно следила за порыкивающими псами.       — Это не убийство, — Елида попытался образумить ее. — Он не знал, да! Убей, Лэ-да — да. Но это…       — Это гон, — Леда будто невзначай коснулась воспаленной кожи на шее. — Здесь люди загоняют животных собаками. Ты не знал?       Седой, поймав ее взгляд, опустил голову, признавая поражение.       — Я не знаю тебя?       Ехидный лай пронесся над стеной. Елида увидел, как из леса прорывается толпа светлокосых, жадных до крови, диких. Те, кого они оставили лагерем. Как загораются добротные дома, как льется кровь.       — … будто ночью было мало крови! — рявкнул он, разрываемый противоположными желаниями.       — Знаешь, — Леда его не слышала, обращаясь только к седому. — Больше, чем кто-то, знаешь.       — Лэ-да? — в его глазах блеснуло осознание. Секундой позже стая гончих, повизгивая, бросилась на него. И он рванулся в сторону леса.       Одна из собак, будто выспрашивая разрешения, толкнулась под руку княжны.       — Страх, — улыбнулась княжна.       Елида попятился, отступая в сторону затравленного Лэнида. Хорошо, что светлокосая осталась в лагере.       — Теперь и ты боишься?       — Боюсь, Лэ-да, — Елида опасался отводить взгляд.       — Помнишь, — комкая серебристую опушку плаща, Леда обвела взглядом побоище, — ты так же боялся, когда свинья бросилась на тебя? Стоило ли бояться?       — Это было несмышленое животное! — Елида кивнул в сторону ловко орудующего топориком синеполосого. — Остановись, Эй-да. Вот тебе горячая кровь! Вот месть! Что тебе еще, Эй-да?       Ожидаемый ответ коснулся его студеным ветерком:       — Правды, Йэда. Теперь моя правда — тут, на этих землях. Я дошла, хоть ты и сомневался. — Она застыла, ожидая ответа: — Ты со мной, Хэй-да?       Он не отрывал взгляда от ржавы зрачков, а пальцы сами нащупывали на поясе мешочек с солью и запечатанный серебряный сосуд.       — Нет, Лэ-да. Я пришел с тобой, но я не на твоей стороне.       Первая пригоршня соли легла перед оскалившейся было княжной.       — Недалеко же ты уйдешь, — склонила она голову, оступаясь, не в силах перешагнуть рассыпанную полукругом белую пыль.       Дым сожженных домов, запах горячей крови кружили ему голову. Елида усмехнулся:       — Далеко, Эй-да! Так далеко, что ты и не найдешь, — он обломал ногти, но печать поддалась. — А на твой берег придут другие, у них будет горячая кровь, но ни ты, ни твои псы их не догонят. — Из узкого горлышка потекла, посверкивая синим, густая капля. — Я сказал!       На вытоптанную траву упала капля синеватой крови. Леда, зашипев растревоженной кошкой, подалась назад. Оскалилась, дернула головой, подзывая собак. Стая глупо уперлась в непреодолимую преграду.       — Завтра, Елида. Завтра я выйду на охоту, — пообещала княжна.       — Только завтра, Леда, — обернулся он, ныряя в чащу. — Корабли уже подошли к берегу.       Гончие рванулись-таки за преграду, но недолго пробежали, бессильно подвывая. Вторя им, ревел над соснами стылый ветер. Он бежал. Обидно, потому что оказался прав; стыдно, потому что не сумел настоять. Бежал вглубь острова, а на подернутые инеем камни, ломая ледяную корку, уже сходил тот, кого Леда будет бояться всю оставшуюся им бесконечную вечность.       — Завтра, — доносился до него шепот. — Завтра они встанут на твой след, Йэ-да. Скройся, если сможешь.

***

      — Не ко времени мы встали, Гиал, — он настороженно оглядел каменистый берег, растирая озябшие, усыпанные серебряными кольцами, пальцы. — Что-то идет, чуешь?       Второй легкомысленно пнул камешек, лукаво улыбнувшись, дохнул теплом на его озябшие ладони.       — Пусть идет! Наше время будет чуть позже, Айвор.