Прозрение

Вэй Усянь хранил эту тайну долгие годы, выдавая себя разве что загадочными улыбками, брошенными исподволь. Но ни единым словом он не обмолвился о своей истинной сущности, о некоторых козырях в рукаве (на случай, если жизнь вдруг скатится под откос) и о кровных узах с двумя интереснейшими персонажами бессмертных миров. Он вообще на редкость умно разыгрывал роль несчастной сиротки, ступившей на темный путь от совершеннейшей безысходности. Сложнее оказалось только признать собственный провал и жестокость подлунного мира. Тут Вэй Усянь проявил недюжую медлительность ума и до последнего отрицал, что его план по спасению слабых и обездоленных с грохотом провалился. Почему?.. Сложный вопрос. Возможно, ему мучительно не хотелось идти с повинной к обожаемому родителю и услышать что-то похожее на: «А ведь я говорил!». Он глупо, немного по-детски, но всё ещё верил, что сможет разрулить ситуацию. А время шло, несчастный клан Вэнь подвергался гонениям, старейшина Илина гнулся под обилием жестоких нападок и абсурднейших обвинений. Тугим хомутом ложилось на шею чувство вины, разочарование, обида. Вэй Усянь глядел на улыбчивого малыша А-Юаня, в холодное лицо Лань Чжаня и в возмущённое — обидчивого шиди сквозь пелену слез. Он решительно отказывался понимать, когда прежний мир успел выгореть и сломаться, а человеческая жестокость отравленной кровью залилась ему в уши и рот. Точка невозврата ознаменовалась мучительной болью, огнем в остывающем сердце и стонущем разуме. Вэй Усянь, Старейшина Илина, метался на жесткой постели, всхлипывая и вздрагивая как ребенок. Перед затуманенным взглядом всё ещё стояло бледное лицо Вэнь Цин, ее светло-серые как дождливое небо глаза, пересеченные тонкими прядями, выбившимися из пучка. «Прости» — звучал ее тихий голос, разрывая сознание в тысячу мелких ошметков. «Спасибо» — вторило горькое, огненное слово, слово металла и боли, несущее в себе предгрозовое смятение. И Вэй Усянь бился сильнее, задыхаясь от ужаса и сдавленных слез. А дальше… дальше все как в тумане. Как он смог сохранить разум посреди этого ужаса, огня и металла, смерти и ненависти, сказать было сложно. Возможно, его разум хранила какая-то особенная защита, благословение свыше. Благословение отца-небожителя. Мало-помалу он пришел в себя, но уже позже, когда новый день догорел, а кровь и гарь обернулись кумачовым расплывом заката и пепельной дымкой вокруг печально тлеющих звёзд. Вэй Усянь весь дрожал: то ли от холода, то ли от ужаса и вины за содеянное. Он смутно осознавал, что его руками убито много ни в чем не повинных людей, черным колдовством Тигриной Печати разбужены мертвые, обращённые из недавно живых. Он чувствовал кровь, свою и чужую, которой был покрыт с головы и до пят. Кислый, металлический вкус чувствовался на губах. Меж пальцев и на щеках сухая корка тянула и жалила, в волосах затерялись полумягкие, студенистые сгустки. Вэй Усянь вскинул голову, ощущая как текут по щекам горячие слезы. Ноги и руки ходили ходуном, сердце стучало как обезумевшее, многочисленные раны болели, но сильнее всего болело без кинжала пробитое сердце. Над ресницами гибельной дымкой минувшего плыли широкие, расшитые богатой нитью знамёна, в ушах звучали выкрики, а сам он смутно ощущал бьющую по всему существу незаслуженную обиду и теперь уже заслуженную вину. Вдалеке черно и страшно пылали развалины города, окрашенные в ослепительное зарево цвета и смерти. Там огонь горел протуберанцем заката, там алая кровь на камнях и ступенях занималась розовато-бурым рассветом. Муть в голове сменялась отравляющей дурнотой. Вэй Усянь тяжко поднялся и его тотчас же вывернуло на голые камни. Дыхание изменило, и слезы вновь хлынули из распухших и воспалившихся глаз. Он не помнил, сколько проплакал. То было отчаяние ребенка, не осознавшего масштаба трагедии и доведшего все до страшного пика. То было отчаяние ребенка, прозревшего от восторга гордыни. Это была боль юноши, с трагической точностью повторившего ошибки родителя. — Я так виноват… — прошептали обоженные губы, вздрогнув в судорожном порыве. Вэй Усянь прислонился спиной к холодным камням и стоял так, замерев и желая провалиться сквозь землю, сгинуть в мучениях, но никогда больше не глядеть на небо и не помнить о собственных ошибках, трагедии и провале. Осознавать это было ужасно и тяжело. — Ты был так прав, — продолжал он, глядя прямо перед собой расширенным, тусклым от боли и рыдания взглядом. — О, как ты был прав тогда!.. А я был глуп и наивен. Я хотел доказать тебе, что смогу сеять добро, помогать слабым и угнетённым… И что мне осталось? Кровь на руках, огонь и вина. Прости. Я боялся сказать раньше. Но я ошибался. Как я ошибался! Последние слова он выкрикнул в небо, вкладывая в них всю свою боль, все свое запоздалое понимание. Голос изменил ему, сломался, схлопнулся в горле и наружу прорвался уже жалобным всхлипом. Вэй Усянь судорожно пропустил ледяной воздух сквозь сжатые зубы и вытащил из-за пазухи холщовый мешочек, который подобно зенице ока хранил вот уже несколько лет. Время платить за ошибки пришло. Вэй Усянь, посрамленный старейшина Илина, вытащил из мешочка увесистые игральные кости. И не глядя бросил на острые камни. С плавным перестуком заканчивался его земной путь — начатый благородным порывом, а завершенный бурей и поражением. Он возвращался туда, откуда пришел: в родительский дом, под перламутровое сияние Призрачного города. В стенах Дома Блаженств Вэй Усянь впервые за много лет смог вздохнуть с облегчением. Звук, сорвавшийся с губ, был влажным и хриплым, дерущим. Он прокатился гулким эхом по зале, ударяясь в стены, вздрогнул где-то вдалеке и затих. Вэй Усянь поднял усталые глаза, оглядел роскошные, светлые стены, втянул сладковатый, усыпляющий запах и сделал несколько неловких шагов. Ему казалось, что на теле нет места, которое бы не болело, не ныло и не кровоточило вязким ядом — капля по капле. Вэй Усянь шел, медленно переставляя отяжелевшие ноги. Кровавый след тащился за ним по комнате. Вот тихо зазвенели стеклянные бусины, нанизанные на серебристые нити как крупные ягоды тангулу. Вэй Усянь поморщился, когда одна из нитей хлестко стукнула его по виску. Он ввалился в главную залу и повалился на пушистый ковер, раскинув руки подобно израненной птице. Краем сознания улавливал он серое шевеление, слабые звуки и метание света. А затем погасло и это. *** Сознание возвращалось медленно и тяжело: штрих за штрихом. Грудь давило первым и острым, как у новорожденного, вздохом, слезы дрожали на обожженных ресницах, а сердце билось тревожным, умирающим стуком. Потом ощущения обострились, их стало больше. Вэй Усянь не без усилия, но различил что-то мягкое и приятно холодное на лбу, крепкий травяной вкус на губах, шелк под руками и слабый аромат нераздражающих благовоний. Он вздрогнул и со стоном приоткрыл замутненные бредом глаза. Золотистое пространство, высокое и сверкающее, разлилось перед ним. Вэй Усянь ощутил кровавое давление в носу и у губ. Белоснежная тень метнулась чуть в отдалении, тут же расплывшись как белоснежный пион на золотом знамени ордена Ланьлин Цзинь. Вэй Усянь сморщился, заторможенно вздрогнув, и с удушающим кашлем выплюнул на простыни розовую от крови слюну. И тут же мягкая, жилистая ладонь легла ему на щеку, даря приятную прохладу и неожиданно лёгкий покой. Вэй Усянь моргнул и запоздало подался вперёд, прижимаясь к этой руке как побитый котенок, отчаянно, искренне. Мягкий вздох прозвучал над ним, а затем сухие губы осторожно, по-отечески заботливо прижались к покрытому испариной лбу илинского старейшины. — Хорошо... — прошептал Вэй Усянь, чувствуя, как зудят уголки глаз и как текут по щекам невольные слезы. — Как хорошо... — Пей, — прозвучал над его ухом звонкий, полный ласкающей нежности голос, и к горящим губам Вэй Ина поднесли глиняную пиалу, наполненную душистым настоем. Вэй Усянь, всё ещё всхлипывая, сделал глоток и тут же обжёгся. Он заскулил, утыкаясь носом в подушку, совсем как малолетний ребенок, подхвативший простуду. Все та же ладонь вновь коснулась его щеки, и боль тотчас же утихла. — Будь осторожнее, милый, — участливо вздохнул доброжелатель, лица которого Вэй Ин не мог разглядеть, а голоса — узнать. — Не спеши. Вот так. А теперь спи. Ты истощен, да и к тому же, потерял много крови. Тебе надо поспать. — Я так виноват... — прошептал Вэй Усянь, хлюпая носом. — О, я так виноват! Я хотел как лучше... Я думал... думал... что смогу бороться со злом, что смогу... за... защищать слабых... А в итоге... Смерть. Всюду смерть. Они гибли... Все гибли. Старики и дети клана Вэнь, брат и сестра... целители... не участвовавшие в темной диктатуре их Главы... Цзинь Цзысюань... Шицзе... Из-за меня их дитя осталось сиротой в столь юном возрасте... И Безночный город... Кровь и погибель... Я хотел помочь... Хотел... Хотел... Я погубил их всех!!! — Тщщ, — прошептал ласковый незнакомец, приподнимая голову разбитого бредом Вэй Ина и опуская ее на подушку. — Спи. Ты не виноват. Все хорошо. Все закончилось. Спи. Вэй Усянь вздрогнул и провалился в спасительный сон. ...Очнулся он куда позже, вечером. За широкими окнами клубилась лиловая тьма, а жемчужный свет улиц заставлял комнату погрузиться в угольный морок, контрастный, но более привычный усталому глазу. Вэй Усянь со стоном поднялся, сдавливая виски непослушными пальцами, и тем самым несколько заглушая нестерпимую боль. В ушах отвратительно громко звенело. — Ну-ка, — прозвучал все тот же ласковый голос, неизмененный, звучащий с той же силой и интонацией, словно бы прошла только минута, а не добрая пара часов. — Пей. И не морщься так, терпи. Я хочу, чтобы ты встал на ноги в ближайшее время. Вэй Усянь с усилием сделал несколько глотков удивительно мерзкого пойла, больше напоминающего сложную мешанину из каких-то дьявольских зелий. Однако питье подарило ощутимое облегчение. Илинский старейшина усилием воли подавил подступающую тошноту и оттолкнул от себя пиалу. Его взгляд совершенно очистился, а облик тайного доброжелателя светло и удивительно четко выплыл из общего мрака. Вэй Усянь с минуту глядел в это юное, исполненное монашеской кротости лицо, ослепительное в своей красоте, а затем уткнулся носом в стесанные ладони и хрипло расхохотался. — Так глупо, — проговорил он, слегка успокоившись. — Я слышал твой голос, я помнил его, а узнать так и не смог. Лежал и думал — кто это взялся спасать жизнь трижды проклятому Старейшине Илина? А это был ты. Се Лянь осторожно поставил пиалу на низенький столик, и грациозно оправив подол светлых одежд, присел на постель подле больного. — Я всегда буду с тобой, — улыбнулся он, но лучистые как звёзды глаза были полны усталости, сочувствия и горького сожаления. — И я, и Сань Лан. Ты помнишь, как вернулся? Вэй Усянь потерянно помотал головой. — Я так и думал, — вздохнул Се Лянь и ласково погладил илинского старейшину по спутанным волосам. — Ничего. В любом случае, ты снова дома. Тебе ничего не угрожает. Вэй Усянь отстранился от мягкой руки. — Я хотел бы умереть, — прошептал он, избегая глядеть в лучистые глаза родителя. — А вместо этого ноги принесли меня сюда. Ужасно! Се Лянь тактично кашлянул и отвёл взгляд. — Смерть едва ли можно назвать стоящим выходом, — наконец сказал он. — Как бы страшны не были наши ошибки. Поверь, А-Сянь. Я-то знаю. Вэй Усянь тонко улыбнулся. — Почему мне кажется, что будь здесь отец, он бы обязательно намекнул, что я как всегда повторяю все то, что уже раньше произносилось? — спросил он и лукаво добавил. — Тобой. Се Лянь вскинул руку и засмеялся. — Потому что ты невозможно похож на меня. Серебристый луч шкодливым котёнком влез в раскрытые окна. Воздух пах дождями и сладостью. Вэй Усянь закрыл глаза и вдохнул полной грудью свежие запахи призрачной ночи. — Знаешь, — сказал он, растягивая губы в улыбке. — Я скучал. Каждый раз мне чего-то не хватало. Я боялся признаться, что был не прав. Но мне... Знаешь, отец, мне правда хотелось вернуться! Мне нужно было поговорить с вами... Подышать запахами Призрачного Города... А теперь уже все равно. Я все разрушил. Я так виноват! Ты не представляешь... Наверное, я самый страшный неудачник на свете. Ха, добро! Кто ещё мог считать, что сеет добро, неся безвинным боль и смерть?! Кого ещё возненавидели за глупость?.. Се Лянь поджал тонкие губы. — Я, — вдруг тихо ответствовал он. — Меня. Вэй Усянь вздрогнул и поглядел на него широко распахнувшимися глазами. — Тебя?! — удивился он. Се Лянь печально, чуть задумчиво улыбнулся. Его золотистые, блестящие мягким, бриллиантовым светом глаза улыбнулись за ним — тонко и немного смущённо, признавая, но не страшась прошлого поражения. — Меня, — подтвердил он. — Скажем так... Я свое государство загубил. А в бытность советником своего императора предал. И в отчаяние впал тоже я... Потом. Тоже было. И тоже — в горделивом заблуждении. Тоже желал спасать слабых и сеять добро. Юность глупа, А-Сянь. Глупа и надменна. Сейчас ты оказался глупцом, пролил кровь, посеял боль и смерть... А вообще, был ли это ты? Вэй Усянь вскинул бровь. — Я не понимаю тебя... Се Лянь усмехнулся. — Гляди, — проговорил он, склоняясь и осторожно беря в руки изувеченную руку Вэй Ина, покрытую белым шелком бинтов. — В мире не все так просто. Он провел подушечками холеных пальцев по раскрытой ладони А-Сяня, осторожно погладил. Затем, сложил чужую руку в кулак и принялся разгибать негибкие пальцы по одному, начиная с мизинца. — Однажды ты тоже научишься видеть сущее в мире лучше, так, будто смотришь в стекло спокойного озера. Но вот, гляди. Это твой шиди. Вспыльчивый, резкий мальчик. Поддался влиянию других, дал обмануться, не увидел в тебе света... О, а теперь ещё и гибель сестры сложил на твои плечи. А ведь твое ядро бьётся в его груди. Цзинь Гуанъяо — обиженный и оскорбленный, твоими руками совершивший злодеяния. Бесчестный, но упрямый игрок. Вот-вот займет место Главы, верно? Вэнь Нин, поднятый из мрака, и его суровая сестрица. Казнены? Думаешь?.. Нет-нет, чужая интрига жалит пуще змеи. К чему — судить не возьмусь, но обоим им жизнь сохранили. Вот та-ак. Не Хуайсан — темная лошадка, знал я таких, а ты только брезг рассвета увидел. Ничего. Такие как он слишком хитры, чтобы дать себя обнаружить, но задают тон для всей Поднебесной. А его брат ужасно напоминает одного из Трёх Опухолей... Боюсь, кончит несколько скверно. Вэй Усянь вздрогнул, но принудил себя улыбнуться. — Ты так играл со мной в детстве, — припомнил он. — Только слова были добрее. — Слова те же самые, — мягко усмехнулся Се Лянь. — Это ты изменился. Вырос. Почти сломался от одиночества и вины. Но дом и семья на то и даны, чтобы знахарствовать душу и отводить грёзы печалей... Но да ладно, не в том дело! Половина вины — твоя глупость, половина — чужие свершения... Отпусти это. Знаю, ты не любишь советы, однако, теперь я желаю ими с тобой поделиться. Вэй Усянь потерянно улыбнулся. Улыбка получилась загнанной и даже больной. — Помоги мне, — жалобно выдохнул он, робко заглядывая в яркие глаза-звезды родителя. — Я не справлюсь один... — А ты и не будешь один. — Я уже один раз пошел против тебя, — между тем продолжил Вэй Ин, низко опустив голову. — Думал, что знаю лучше. Ушел к людям... Прости меня. Я теперь осознаю, что ты желал мне добра. Ты хотя бы понимал, как глупы мои мысли. Вся эта доброта, спасение, идеал чистой души... Это ужасно! Отец, мне так стыдно теперь. Ладонь Се Ляня легла ему на плечо, останавливая. — Наивная чистота калечит, — негромко начал он. — Но она же — спасает. Мой свет, каким бы глупым он ни был, когда-то давно спас Сань Лана... ха. Прости, мне несколько неловко распространяться об этом. Но знаешь, твой свет был куда ярче: он освещал дорогу живым и согревал мертвых. Он вернул брата безутешной сестре. Он разбудил живое сердце в бесчувственном мраморе. Он согрел брошенное дитя. Мы оба с тобой по-глупости натворили бед, с этим и не поспоришь. Но мы оба теперь осознаем это. Мой путь нашел свою цель. А твой... Тебе решать, что с ним делать. Но пока спи. Ты был очень болен, когда переступил порог Дома Блаженств. Тебе нужно спать, чтобы восстановить прежние силы. Вэй Усянь опасливо кивнул, неотрывно глядя в безмятежное лицо отца-небожителя. В его серебристо-лиловых глазах стояли неловкие слезы. — Побудь со мной, — вдруг попросил он, выбросив руки в умоляющем жесте. — Пока я не засну, хорошо? Как в детстве, когда я был болен, и вы с отцом были тут, рядом. Не бросай меня. Я так не хочу быть один... Се Лянь ласково погладил его по голове как ребенка. — Конечно же я побуду с тобой, — доверительно вымолвил он. — Я не собирался никуда уходить — я нужен тебе, я чувствую это. Спи, милый. Все хорошо. Пусть все беды оставят тебя, а заботы умолкнут. Спи. Желаю тебе лёгких грез, таких, какие мерещились в детстве. Спокойной ночи, А-Сянь. Говоря это, тот, кого некогда называли Наследным Принцем Саньлэ, задумчиво улыбался, едва-едва, одними губами. Он осторожно переложил голову засыпающего А-Сяня с простыней на подушку, заботливо накрыл одеялом да так и сидел, осторожно поглаживая блудного, но вновь вернувшегося к нему, сына по волосам. Вдруг скрипнула дверь, и в нешироком проёме мелькнуло алое платье, расшитое дорого и изящно. Прекрасный дьявольской прелестью юноша чуть нахмурился, бегло оглядывая комнату, тонущую в сиреневом мраке. Се Лянь повернул голову, и поймав мгновенно оттаявший взгляд возмутителя тишины, любовно ему улыбнулся. *** Ровно через неделю Вэй Усянь впервые встал на ноги, а через две — спокойно бродил по дому, не желая привлекать к себе особенного внимания. Так уж вышло, что оправившись, он ни словом, ни делом не вернулся к произошедшему. Он закрылся от всего мира и доверчиво отдал себя во власть теплой как вязаное одеяло родительской любви, желая спрятаться от самого себя, своих первых потрясений, кровавых ошибок... Своей полынно-горчащей любви. Всеми силами он старался не думать, не вспоминать. И у него практически выходило. А если проницательный Се Лянь и видел на дне его светлых глаз неясную тоску болящего сердца, если и слышал, как мечтется во сне его столь быстро повзрослевшее дитя, выкрикивая чужое имя, то он не пытался вызнать правду. Всему свое время. Только один раз Хуа Чэн, с которым Се Лянь делился своими переживаниями и соображениями, предложил поглядеть на этого загадочного Лань Чжаня, который всё ещё терзал сердце А-Сяня... С тех пор прошло некое количество лет. ... Это был один из тех дней, существенно подпорченных скукой, когда все домочадцы Вэй Ина расползлись по делам. Се Лянь отбыл в Небесную столицу по какому-то важному поводу, провожаемый поцелуями Хуа Чэна (и настолько заковыристой бранью в адрес небесных чиновников, которым от проклятий князя непревзойдённого ещё долго чихалось). Сам Градоначальник Хуа день ото дня сетовал на скуку и мелкие неурядицы все больше и больше. Делал он это просто так, скорее просто для очистки совести, чем действительно от неистового раздражения. Порой его единственный глаз подозрительно щурился, легко скользя взглядом по тонкому лицу сына, тающего как свеча. Вэй Ин, будто бы оправдывая фальшивое имя, въевшееся ему под кожу, все более и более напоминал бестелесного духа. И Хуа Чэн, сам переживший тяжесть сердечных страданий, не мог не ощутить этой ядовитой искры в душе своего сына. Как никогда тяготило отсутствие Се Ляня. Хуа Чэн был убежден, что его возлюбленный гэгэ найдет способ справиться с сердечной болью их крошки А-Сяня, столь стремительно повзрослевшего и хлебнувшего горя. И пусть за стенами Призрачного Города он оставался в обманчивой личине легкомысленного юнца, но глаза говорили иное. Эти глаза принадлежали не мальчику — мужчине. Эти глаза видели кровь и смерть, эти глаза плакали от жалости и пылали от гнева. В них как в лунные сети был пойман светлый облик смертного заклинателя — бесчувственного как лёд и твердого как нефрит. В них была любовь, непонимание и горечь потери. Хуа Чэн знал, что Вэй Усянь страдает от дерущей любви. Знал он также, что тот, второй, напыщенный заклинатель, блюдящий путь света, всей душой, жертвенно и до поклонения предан его сыну. А ещё Хуа Чэн понимал: Вэй Ин достаточно настрадался. Он слишком похож на Се Ляня по молодости. Хуа Чэн все думал и думал, но так и не сообразил как открыть Вэй Усяню правду. Сломленный чужой ненавистью, бывший старейшина Илина считал, что любимый человек видел его полным ничтожеством. А тот самый любимый человек страдал от ужаснейших ран — расплаты за свои греховные чувства. И ничто в этой истории не выглядело предпочтительным. Случай подвернулся сам в один из на редкость обыденных дней, когда, казалось, само время скучало, бесконечно долго растягиваясь по стенам Игорного Дома. Обычно Вэй Усянь туда практически не заглядывал. Средь шума и гвалта, смешанного с криками и слезами, он откровенно маялся от безделья. Но видимо, в тот раз в его настроение вкрались некоторые коррективы. — Молодой господин, вы хотите попытать счастья? — с широкой улыбкой, впрочем, так и лучащейся скрытым азартом, поинтересовалась одна из служанок. Вэй Ин не успел ей ответить. Какой-то высокий господин, чья огромная и ужасно уродливая голова парила отдельно от шеи, неловко, по-утиному переваливаясь, отвесил служанке хорошую оплеуху. — Что ты прицепилась к молодому господину? — шикнул он. — Не признала что ли А-Сяня — сына нашего славного Градоначальника? Вэй Усянь только вздохнул. Он уже знал, что последует за этими словами. Шум в зале игорного дома утих сам собой. Все, от мала до велика, люди и демоны, обернулись, и вытягивая в изумлённом любопытстве шеи, уставились в сторону двери. Вэй Ин ощутил себя каменным идолом, выставленным на всеобщее обозрение. Подобно гребню высокой волны на неспокойно шевелящемся море, тихий, стелющийся шепоток прошел по толпе. Посетители заговорили разом. Кто-то расспыпался в похвалах юному господину, кто-то отмечал его схожесть с "дорогим Градоначальником Хуа", кто-то в искреннем возмущении утверждал, что по желанию того самого Градоначальника, его дитя куда больше похоже на даочжана... Говорилось многое, но Вэй Усяню эти разговоры успели приесться. Порой ему даже казалось, что у нечисти нет других дел, как обсуждать при каждой встрече его личность в самых подобострастных и восхваляющих выражениях. Он это уже слышал тысячу, нет, три тысячи раз. — Могу я пройти, господа? — весело спросил Вэй Ин, широко улыбаясь. Демоническое отродье засветилось, разлилось шумной волной, расхлынулось в разные стороны. Особо нерасторопных или же попросту неразумных растащили за шкирку. Прямая, широкая тропа средь моря живых тел удобно простерлась до длинного лакового стола, огороженного отрезом полупрозрачного кумача. Вэй Усянь, насвистывая себе под нос какой-то весёлый мотивчик, вприпрыжку дошел до стола и самым нахальным образом откинул газовый шелк. — Я посижу с тобой, ладно? — спросил он с широкой улыбкой. Хуа Чэн убрал от лица ладонь и ухмыльнулся. — Пожалуйста, сиди себе на здоровье, — пожал плечами он. — Жалко что ли? Только, чур, не зевать слишком громко — весь народ мне распугаешь. — Распугаются они, конечно! — хмыкнул Вэй Ин, плюхаясь в заботливо придвинутое ему кресло. Хуа Чэн глумливо оскалился и хлопнул в ладоши. — Продолжаем! — произнес он ленивым, презрительным тоном. Вэй Усянь сложил руки на коленях и смешно наморщил нос, наблюдая как расплывчатыми силуэтами беснуется нечисть, мельтеша за кровавой дымкой лёгкого полога. — Кто на этот раз? — спросил он тем тоном, каким поддерживают иные политики пустой разговор о делах. Хуа Чэн лениво махнул рукой, как бы давая понять, что не запоминает лиц и ставок всех тех, кто приходит к нему попытать счастья. Много чести! Вэй Усянь улыбнулся и проследил взглядом гибкие отцовские руки, обманчивые в своей изящности и страшные в силе. Руки мягко приняли стакан, задумчиво и лениво встряхнули, а затем выбросили черные, матово блестящие кости. И они оба — отец и сын — синхронно отвернулись и зевнули, не скрывая терзающей скуки. — Тебе не надоело? — поинтересовался Вэй Ин, вполуха слушая, как беснуется нечистая шваль. — Смертельно — признал Хуа Чэн. Вэй Усянь помолчал, а затем вдруг хмыкнул. — Чего ты? — тотчас же спросил Хуа Чэн. Он звучал и выглядел как человек, который готов увлечься чем угодно, лишь бы оторваться от своих гнетущих обязанностей. Вэй Усянь покачал головой. — Да... Нет-нет, ничего особенного, не думай. Просто я вдруг понял, что отцу сейчас куда хуже. Если это сборище небожителей лживо пытается нацепить на себя благочестие подобное благочестию старика Лань Цижэня — а судя по вашим рассказам, так оно и есть — то кислое это должно быть место! Хуа Чэн вскинул бровь. — Гм, — сказал он. Вэй Усянь лукаво хмыкнул, стрельнув в сторону шальными глазами. — Мой тебе совет, дитятко мое неразумное, — мягко начал Градоначальник, смеясь всем лицом, всем своим существом, от кончиков волос и до серебряных колоколец на голенищах сапог. — Не лезь к святошам. Будешь жить счастливо. — Ага, — сказал Вэй Усянь, пытливо склонив голову на бок. — Сказал мой престарелый родитель, древний как мир, женатый на светлом боге войны. Да-да-да... Ай! Хуа Чэн, не моргнув глазом, отвесил ему ласковый подзатыльник. — Се Лянь — единственный бог, во имя служения которому не жаль бросить целую вечность, — как бы между делом проговорил он. Но Вэй Усянь уловил в его тоне печальную нежность. Он знал, что подобное Хуа Чэн говорит всегда серьезно и всей своей темной душой. — Ты любишь его, — тихо вздохнул Вэй Ин, опуская голову на руки. — Я раньше был маленький, думал, что так и надо. — А теперь? — нахмурился Хуа Чэн. Вэй Усянь на секунду замялся. — Теперь я ему немного завидую, — прошептал он одними губами, весь как-то сникая. — Иногда... Ну, знаешь, тянет. Хочется, чтобы и меня так любили. Это так глупо! Но хочется... Хуа Чэн мягко усмехнулся и погладил сына по руке. — Тебе это ни к чему, — доверительно произнес он, склоняясь. — Ты и так любим, А-Сянь. Вэй Усянь отрицательно помотал головой. — Ты не понимаешь, — вздохнул он и поднялся. И Хуа Чэн понял, что это момент истины. Заноза показалась над кожей, и пусть вырывать ее будет болезненно, но за тем придет долгожданное облегчение. — Он пожертвовал своим положением и своей репутацией ради тебя, — негромко бросил Градоначальник Хуа в спину Вэй Ину. — Ради нелюбимых подобные вещи не делаются. Вэй Усянь замер, схватившись за полог. — Что?.. — переспросил он, задохнувшись от нахлынувших чувств. Хуа Чэн потёр виски пальцами и мягко продолжил: — Он страшно ошибся и не было дня, чтобы он не корил себя за чрезмерную чёрствость. Он сделал все, чтобы спасти твою жизнь, он принял страшное наказание. Он не отрекся от тебя и вынес всю боль, ему предназначенную, желая принять брошенные в тебя обвинения и искупить вину перед собственным сердцем. Он один из всех всё ещё убежден, что ты не погиб... Вэй Усянь обернулся. Лицо его было страшно и бледно, глаза потемнели и лихорадочно пылали помертвевшими звёздами. — Я... — заикаясь, пробормотал он. — Я ничего... Ничего не знал!.. Отец! Я ничего не знал!!! Мог бы я прятаться столько лет в стенах твоего Города, если бы знал, что он... Что меня... О! Хуа Чэн со вздохом кивнул. — Я знаю, — произнес он. — Думаю, мне не стоило долго молчать. Прости, А-Сянь. Но следующий выбор ты должен сделать сам. Никто больше над этим не властен. Вэй Усянь закусил губу. На побелевшей до полотняного коже проступили кровяные следы от зубов. — Мне нужно к нему, — твердо сказал он.