Прозрение

Душная, светлая ночь дымовой завесой пожаров повисла над Облачными Глубинами. Черным мороком грозовых облаков курилась она, не пропуская в безмолвно скорбящие долины ни единого луча блеклого света. Лишь желтоватый огонек свечей, разрежая сгустившееся мраком-удавкой уныние, плясал в нешироких окнах ханьши. — Кто вы? — спросил Глава ордена Лань, почтейнейший Цзэу-Цзюнь, поднимая глаза на неслышно возникшего перед ним чужака, словно бы и вовсе вышедшего из тени в углу. На бледном лице, скрытом складками капюшона, появилась улыбка. — Надеюсь, что друг, — засмеялся он смутно знакомым смехом. И откинул назад летящую ткань. Глава Лань застыл в изумлении, бессильно глядя на представшего перед ним человека. Он отказывался верить своим глазам, однако, и заблуждаться не мог. Слишком хорошо ему было знакомо это лицо, этот голос, эти лилово-стальные как осенние ливни глаза, лучащиеся заливистым смехом. Лань Сичэнь, кажется, узнал бы его из тысячи даже вслепую, узнал бы как человек, чей брат непреклонно и страшно увял, сраженный ядом любви к этим глазам и этому голосу. А их обладатель считался жертвой и палачом, и был умерщвлен собственными порождениями некоторое время назад. И он же, вполне себе живой, не смахивающий ни на демона, ни на бесплотного духа, стоял теперь перед ним. — Так, — со вздохом произнес Лань Сичэнь, складывая слегка подрагивающие пальцы домиком. — Хорошо... Простите, молодой господин Вэй, мое некоторое замешательство. Ума не приложу, как говорить с мертвецом, вернувшимся в мир живых без явных отпечатков смерти на теле. Я даже не вполне уверен... Позвольте, молодой господин Вэй, но что вы такое?! Вэй Усянь нарочито лениво нагнулся и облокотился об стол. — Я? — спросил он, весело улыбаясь. — Представьте себе, почтеннейший Цзэу-Цзюнь, я все ещё тот, с кем вы ранее были знакомы. Однако я не умирал. И был ли вообще человеком — тоже весьма спорный вопрос. Лань Сичэнь изумлённо заломил брови. — Но как... — начал он, вероятно, впервые в жизни не находя нужных слов. Вэй Усянь присел напротив него, так и не перестав снисходительно усмехаться. — Начну, пожалуй, несколько издалека, — мягко начал он. — Если у заклинательской четы Вэй когда-либо и был сын, то он точно не я, и тем более, он никогда не был принят на воспитание в клан Юньмэн Цзян. С моим бывшим шиди — Цзян Чэном и шицзе — Цзян Яньли я познакомился позже. Можно сказать, я сделал это незадолго до встречи с вами. Тогда-то я и израсходовал почти всю энергию, данную мне отцом... Моим настоящим отцом. Проще говоря, я достаточно ловко заставил людей думать, что я — Вэй Усянь, сын погибшего помощника ныне покойного Цзян Фэнмяня и женщины, которую старый Глава когда-то любил. Знаете скольких людей мне пришлось заставить "вспомнить" об этом? Когда мои приготовления были закончены, я едва стоял на ногах от усталости... Но дело не в этом. Продолжим. Все это время я ловко прикидывался Вэй Усянем — тем самым выскочкой-заклинателем, который склонился ко тьме. На деле же, она всегда ходила за мной... У Лань Сичэня по мере повествования глаза все больше и больше лезли на лоб. — Вы либо безумны, — осторожно начал он, когда собеседник ненадолго умолк. — Либо говорите правду. И тогда выходит, что какой-то демон долгое время водил за нос весь заклинательский мир!.. Вэй Усянь улыбнулся. — Я не демон, — просто сказал он. — А главное, не «какой-то». Извольте, я могу рассказать про себя, мне это не трудно. Цзэу-Цзюнь быстро кивнул. — Я родился в Призрачном Городе, — начал Вэй Ин, чем заставил своего собеседника вздрогнуть. — И таких как я больше нет во всех трёх мирах. При рождении меня нарекли Хуа-Се Ином, так что, вы не можете винить меня, что я проходимец, не назвавший даже своего имени. Моими родителями были и есть самые необыкновенные создания, связанные вопреки всему узами сердца и брака. Помнится, я сказал, что никогда не был человеком. Это чистая правда, поскольку мои родители уже давно распрощались со смертными телами. Но и демоном я себя назвать не могу, хотя и происхожу из их крупнейшего пристанища. Видите ли, какая штука... Я появился на свет благодаря какому-то древнему колдовству, о котором даже судить не возьмусь. Меня не носила женщина, а мой облик и нрав был придуман заранее, после долгих споров и компромиссов. Одним из моих родителей является Его Высочество Наследный Принц Сяньлэ — Се Лянь, вознесшийся в облике Бога Войны. Второй же — сам князь Хуа Чэн — Собиратель Цветов Под Кровавым Дождем, Один из Четырех Бедствий. Можно сказать, я дитя двух легенд, чьей родословной может позавидовать любой член императорской династии. Справедливо можно сказать, что я стою ровно между небесами и бездной... Дорогой Цзэу-Цзюнь! Не смотрите на меня как на величайшее из кощунств! Я пришел в этот мир вовсе не для того, чтобы совратить вашего брата. — Но для чего вы затеяли... это? — спросил Лань Сичэнь, очевидно, отдающий последние силы, чтобы подбирать слова. Губы Вэй Усяня исказила болезненная усмешка. — О, — проговорил он. — Это была наивность глупца. Я посчитал, что способен сеять добро, дать защиту слабым и помогать любому, от кого отвернулись сильнейшие... Вэй Усянь поднял голову и холодно, неотрывно поглядел в светлые глаза Лань Сичэня. На секунду Глава дрогнул, однако, выражение его лица по-прежнему выражало мягкое, заинтересованное благодушие. — Я ошибался, — глухо докончил Вэй Ин. Повисла долгая, звенящая от неловкости и печального отчуждения тишина. И словно бы воспользовавшись ею, кружевной ветерок влез в окно и с весёлым смешком задул стыдливые свечи. Аскетично убранное пространство ханьши погрузилось во тьму. — Хотите сказать, после поражения вы просто ушли?.. Лань Сичэнь осторожно зажёг свечи, и золотистый свет желтыми пятнами как по воде расплылся по его сосредоточенному лицу. Вэй Усянь, теперь абсолютно скрытый бархатными складками мрака, зябко передёрнул плечами. — Да... — совсем тихо признался он. — Просто ушел. Они помолчали. — Но теперь вернулись, — утвердительно добавил Цзэу-Цзюнь, стараясь выстроить все произошедшее в четкой последовательности. — Спустя время, но все же... Я не до конца понимаю, какие причины могли побудить вас покинуть безопасные стены Призрачного Города. Ваш рассказ, признаться, всё ещё вызывает у меня некоторые сомнения. Вэй Усянь мягко хмыкнул. — А вот теперь время вспомнить о достопочтенном Хангуан-цзюне, — вздохнул он. — Я могу с ним увидеться? — Боюсь, это невозможно, — нахмурился Лань Сичэнь. — И более того. Теперь вы не сможете просто так взять и уйти... Он не договорил. Вэй Усянь решительно наклонился к нему и с силой вцепился в рукав. — Все, что угодно, — быстро зачастил он. — Можете представить меня суду, можете приговорить к любому из наказаний, можете отправить в заточение. Но утром. А сейчас дайте мне... Увидеть его. Клянусь вам, об этом никто не узнает! Лань Сичэнь колебался. Заметив это, Вэй Ин вцепился в белый шелк с двойной силой, рискуя и вовсе порвать тонкую ткань. — Пожалуйста... — выдохнул он. А Лань Сичэнь все смотрел и смотрел, впервые в жизни не зная правильного решения. Один вдох — один оклик отделял Вэй Усяня от разоблачения и темницы, но этот же вдох, возможно, мог стать бальзамом на страдающую душу Лань Чжаня. И от того в Цзэу-Цзюне неистово и кроваво боролось два зверя: долг Главы-заклинателя и чувства старшего брата. Вэй Усянь был злом во плоти даже так, как безумный заклинатель темного пути. А уж как дитя Алого Бедствия, он и вовсе заслуживал смерти. Лань Сичэнь не без горести понимал, что так даже хуже. Вэй Усяня все равно приговорят к смертной казни, а Лань Чжань просто не вынесет гибели возлюбленного во второй раз. — Молодой господин Вэй, — со вздохом начал Цзэу-Цзюнь, вырываясь из собственных размышлений. — Вот что: возвращайтесь домой. Если вы не солгали мне, то где-то в глубинах нечистого мира управляет ваш родитель... Не к ночи он будет помянут. А значит, вам есть куда бежать от гнева орденских Глав. Уходите, молодой господин Вэй. И не показывайтесь больше в Гусу. Вэй Усянь распрямился и вздрогнул — как от пощёчины. — Вы всегда меня ненавидели, — оскорблено выдохнул он. Лицо Лань Сичэня приняло мягкое, чуть виноватое и чуть покровительственное выражение. Только губы поджались в тонкую линию и совсем побелели. — Напротив, — проговорил он наконец. — Я всегда относился к вам с уважением и теплотой. Вэй Усянь хмыкнул. С минуту они опять помолчали, глядя друг на друга прямыми, испытующим взглядами. — Это не важно, — наконец сказал Вэй Ин, и в голосе стальным напевом зазвучали чужие, непривычные и незнакомые ноты. — Оставим. Но неужели вы обречете своего брата на вечную боль? Неужели вы не любите его, не желаете ему счастья?.. Лань Сичэнь выпрямился. Его светлые глаза блеснули возмущенным огнем. — Разумеется, я люблю его, — проговорил Цзэу-Цзюнь, чеканя каждое слово. — И именно потому, что люблю, я препятствую вашей встрече. — Если бы вы любили брата, вы бы не отнимали у него возможности стать счастливым! — А если бы вы любили, вы хорошо бы подумали, прежде чем вновь причинять ему боль. Удивительно, но спокойный, исполненный звенящей вежливости голос Главы, несколько остудил пыл Вэй Ина. — Вы сомневаетесь в моих чувствах? — очень тихо спросил он, прищуривая блесткие и такие же острые как светлая сталь глаза. Лань Сичэнь выпрямился. — Я боюсь, что вы сами не понимаете насколько любимы, — сказал он, прилагая немалые усилия, чтобы продолжать говорить. — К тому же, если мой брат увидит вас... Он сделает все, чтобы вы остались. Но Облачные Глубины — не то место, где станут укрывать адептов темных путей. — И вы сдадите меня? — Буду вынужден. Вэй Усянь грустно улыбнулся. — Я понимаю, — прошептал наконец он. — Не думайте. Ведь стари... Господин Лань Цижэнь никогда не позабудет моего лица. Вы просто не сможете, даже если встанете на сторону Лань Чжаня... — А потом вас казнят, — докончил Глава. — И радуйтесь, если дело дойдет до суда. Старейшину Илина привыкли видеть злодеем: к чему же тут иные сомнения? Вэй Усянь опустил голову. С минуту он помолчал, а затем вдруг поднял прямой взгляд покрасневших, пылающих глаз. — Прощайте, — поговорил он и опрометью вышел. Глава Лань уронил голову на руки и принялся отчаянно массировать виски. — О небо, что мне делать? — произнес наконец он. — Вэй Усянь непременно погубит брата, не нарочно — о нет! — но само его появление не даст моему А-Чжаню смирить себя и жить счастливо... О, если бы я только мог знать, что где-то на земле есть место, способное защитить их обоих от праведного гнева кланов. О, если бы я был только уверен, что для Вэй Усяня все это — нечто большее, чем забавная игра. Говорят, он всегда был распутником... Опасаюсь, мой брат — лишь очередная ступень, очередной глоток минутного блаженства для бессмертного порождения Алого Бедствия. Лань Сичэнь встал и в отчаянии заходил из угла в угол. Вновь и вновь принимался он перебирать в памяти эпизоды беседы с мнимым покойником, искал, но не находил ответов на мучавшие его вопросы. Он хотел счастья горячо любимому брату, но не желал гнаться за призраком неизвестности, шагнувшим в стены его комнат из бездны. — И что же мне делать? — горько вздохнул он. В отчаянии он задул свечи и медленным шагом вышел прочь из ханьши, потом ускорился, сорвался на бег. Он не помнил, как в смятении вышел за пределы орденских стен и пошел наобум — напрямик, в горы. Порывы ненасытного ветра хватали его за волосы и одежду, свистели в ушах. Лань Сичэнь шел и думал, отчего он поступил столь опрометчиво, нарушил священный устав и отправился бродить непонятно куда посреди ночи. Он думал, что вполне мог дождаться утра и направиться с визитом к Цзинь Гуанъяо — испросить дружеского совета. Однако что-то гнало его прочь от столь разумного разрешения, что-то подсказывало, что вовсе не совет санди, а некая помощь свыше, некое просветление нужно ему в помощь к разрешению этих вопросов. И потому он продолжал идти, не чуя под собой ног и не ощущая усталости. Меж одиноких отрогов скал набрёл несчастный Глава на полузаброшенных храм, порядком обветшавший и запустелый, вроде как одним только чудом не преданный полному уничтожению. С минуту Лань Сичэнь стоял неподвижно, а затем, не отдавая себе отчёта в том, что делает, решительно толкнул хлипкую дверь и вошёл внутрь. Слои пыли покрывали полы и алтарь, а все было таким убогим и старым, что никто и никогда бы не решился жечь здесь благовония во имя неизвестного божества. Лань Сичэнь обошел алтарь по кругу, и приметив небрежно скинутую резную статуэтку, с почтением поднял ее. Краски выцвели и растрескались, древесина прогнила от сырости, а цветок, некогда зажатый между божественных пальцев, и вовсе куда-то пропал. Но все равно это была статуя, небольшая, но весьма и весьма изящная статуя Бога Войны В Короне Из Цветов, смутно знакомая Лань Сичэню. Глава осторожно водрузил статуэтку на законное место, и поддавшись порыву, преклонил колени, безнадежно пачкая шелк верхних одежд. Как зачастую и поступают люди, оказавшиеся в безвыходной ситуации, в глубине души Сичэнь не видел смысла в правильности ритуалов и верности поклонения "нужным богам". Ему нужно было лишь обрести спокойство души, и если этот небожитель мог откликнуться на зов Главы, Лань Сичэнь с благодарностью бы принял эту помощь. — Наставь меня на путь истинный, — тихо прошептал он. — Скажи, что же мне делать... Вдруг лёгкая, согревающая мягким теплом ладонь легла ему на плечо. — Попробуй довериться не сплетням, а человеку, клянущемуся в любви, — предложил ему по-отечески ласковый голос, полный истинно весеннего, юного звона. Лань Сичэнь вздрогнул и медленно обернулся, не зная о чем и думать. Позади него стоял статный юноша в даосских одеждах монаха. Белое полотно ослепительно-ярко сияло в рассеянной полутьме. *** — А ну стой! — свистящим шепотом выдохнул глава клана Цзян, облаченный в повседневные, а потому несколько выцветшие, но неизменно пурпурные одеяния. И ухватил Вэй Усяня за руку. Тот обернулся, поглядел на бывшего шиди с удивлением и беспокойством. — Ты!.. — грозно шикнул Цзян Чэн, сжимая пальцы до боли. Вэй Усянь и глазом не моргнул. Только дернулся, пытаясь вывернуться из стальной хватки чужих рук, и поняв полную неспособность, постарался хоть как-то улучшить свое положение. Однако ледяной взгляд Цзян Чэна из-под вздернутой брови не предвещал ничего хорошего. — Значит, ты жив, — тяжело произнес тот. Вэй Усянь со вздохом опустил голову. — И вернулся. Вэй Усянь только кивнул, понимая бесполезность дальнейшего сопротивления. — Тогда позволь спросить, — вновь начал Цзян Чэн, сцеживая слова как булатный яд —из души в душу. — Что ты забыл в Пристани Лотоса? Вэй Усянь бросил нервный взгляд через плечо и только вздохнул. — Это ребенок, ты знаешь? — спросил он, все ещё продолжая глядеть на спящего Цзинь Лина. — И у него кошмары. Ты разве не должен помогать ему справляться с ними? Цзян Чэн свел на переносице брови. — Между прочим, — продолжал болтать Вэй Ин, будто бы это не его шея была в опасной близости от нервно сжатых рук шиди. — Как глава Цзинь доверил ТЕБЕ своего драгоценного племянника, не расскажешь? Не может же быть, чтобы... Точный удар в челюсть прервал его путанные рассуждения. — Ещё хоть одно слово, — пригрозил разъяренный Цзян Чэн. — И я тебе, клянусь, все кости переломаю. Уяснил? Вэй Усянь потёр челюсть. — Не сердись, — покорно воздохнул он. — Это того не стоит. — Не стоит?! — подавился змеиным шипением молодой глава Цзян. — И у тебя язык ещё поворачивается болтать столь возмутительные вещи?! Так вот, Вэй Ин — или же мне назвать тебя Старейшиной Илина? — я тебе разъясню: тебе здесь рад лишь мой Цзыдянь. Убирайся вон! И только посмей ещё хоть раз докучать мне или этому мальцу, которого ты и твой мертвец из Вэней оставили сиротой!.. Вэй Усянь потерянно поглядел в тонкое, несколько резкое и грубовато-надменное, но не лишённое привлекательности лицо шиди. Странно, но он в упор не помнил, как пропустил сквозь пальцы то мгновение размолвки, тот миг, когда пути оказались разомкнуты. Теперь же, когда зло вздетыми бровями Цзян Чэна ознаменовалась лишь укрепившаяся вражда, он вдруг почуял собственную обреченность. Везде проклятый и гонимый, с клеймом убийцы на лбу, едва ли он мог рассчитывать на понимание хоть в одном углу Поднебесной. И вновь захлестнуло его горечью и виной, вновь, уже во второй раз раскаялся он в решении вернуться назад. Только мысль о Лань Чжане да что-то теплое и смутно-родное, как прикосновение родимых рук к дрожащим плечам, вдыхало в него новые силы. — Извини, я поступил глупо и задел тебя, — тихо сказал он, всё ещё не сводя глаз с ребенка, нежной беззащитностью во власти грез схожего с его покойной шицзе. — Я не хотел этого... Вот что. Я пришел просить у тебя прощения. Цзян Чэн распахнул дверь настежь и махнул рукой. — Убирайся вон! — твердо сказал он. — Ступай в ту щель, из которой вылез. Ну же. Живее! Вэй Усянь вздрогнул, однако, принудил себя не подавать виду и не расписываться кровью в собственный слабостях. — Скажи, — непривычно тихо продолжил он. — Могу ли вымолить твое прощение?.. Ответь. И я тотчас же уйду. Глаза Цзян Чэна гневно сузились. — Не у меня проси прощения, — наконец произнес он. — А у тех, кого от меня оторвал. Не передо мной, а перед могилами винись. Прощай! Губы Вэй Ина слабо дрогнули. — Да-да, — с трудом вымолвил он.— Понимаю. Ну, прощай... Цзян Чэн презрительно хмыкнул и кивком головы поторопил бывшего шисюна. Вэй Усянь постоял, оглядывая знакомую до боли комнату, ту, в которой когда-то рос, и которую теперь отдали Цзинь Лину. Перевел взгляд на спящее дитя, и не сдержал горькой улыбки. Над ресницами мелькнули смутные тени мучительных сновидений, обрывки несправедливых попреков и насмешек, тянущихся за несчастно осиротевшим сыном шицзе. И вновь где-то в груди болезненно и надрывно дрогнуло сердце. — Прости... — едва слышно шепнули бледные губы. А затем, Вэй Ин оправил полы искусно вытканной накидки, нездешними откликами полыхнувшей в дымчатой полутьме. И вышел вон, в неизвестность. Минуту каждый из участников этой драмы молчал, подавленно и иступленно размышляя о чем-то своем. Затем, словно очнувшись, Цзян Чэн потянулся и резко, как отрезая одно от другого, захлопнул дверь. Мгновения ему не хватило, чтобы заметить быстрый и отчаянный взгляд серебристо-лиловых глаз Вэй Усяня. ...Глава Цзян ровно мгновение стоял прямо и ровно, глядя перед собой. Смутными всполохами пылали холодные складки его полинялых одежд. В надменной душе поднималось и ворочалось странное, отчужденное ощущение, ядовитое и печальное как напев осени. А потому, не по годам уверенный в правильности собственных действий, Глава Цзян впервые ощущал себя потерянным и в чем-то ужасно неправым, но он искал и не находил следов ошибки, приведшей к подобному ощущению. На языке было остро и сухо, горчило. Цзян Чэн помотал головой, и отворотившись, отправился восвояси. Однако в ту ночь ему не суждено было спать спокойно. Сперва сон не шел, вливаясь в сознание раскаленным металлом, перетряхивая сумбурные мысли и более раздражая, чем мучая, но не давая заслуженного отдыха. Потом он все же провалился под тонкую корку сна, в мутные грёзы. И странные, неясные, кружащиеся идеи не отпускали его. — Дитя, — услышал он вдруг. Цзян Чэн обернулся. Ноги его утопали в мокрой траве, а мир вокруг пах так дивно и сказочно, что грудь захлебывалась душевным восторгом. Вокруг — сколько взглядом не кинь — простиралась тонкая ширь небес, блестящая и ярко-искристая как глазурь на новенькой чашке. Слюдяной покров, облепленный цветочными шапочками-облаками прерывала полоска земли, словно вырезанная из темно-зеленого шелка и искусно пришитая к краешку небосвода. Цзян Чэн скривился, про себя размышляя как и зачем он мог оказаться в столь светлом и неприятно-ослепительном месте. А затем сделал шаг и будто бы рухнул в звенящую глубину с на редкость кривого обрыва. — А вот и ты, — произнес над ним звонкий, по-отечески радостный голос, больше приличный какому-нибудь доброму страннику из сельского храма полузабытого мирской суетой небожителя. И тут же другой голос, бархатный и красивый, струящийся с той интимной ленцой, с какой проходит алый шелк сквозь тонкие пальцы влюбленного, проговорил с расстановкой: — Взгреть бы его посильнее, чтобы вовек зарёкся поддаваться досужей молве, а прежде разбираться, чем рубить сгоряча. Молодой глава Цзян, считающий себя оскорбленным. Славно! О чем же ты расскажешь ему, гэгэ? Цзян Чэн резко оборотился, сжимая до боли изящные пальцы. Он хотел было выкрикнуть что-то, как следует проучить неизвестно смельчака за его дурные высказывания, но язык тотчас отнялся, а в глазах разверзлась бездна острого света, выжигающая все, вплоть до потаенной глуби сознания. А когда наваждение мало-помалу пропало, Цзян Чэн обнаружил себя лежащим на каменных плитах пола, принадлежащих неизвестному храму. А у самого алтаря сидел юный монах в ослепительно-белом платье и с интересом глядел на него, подперев щеку ладонью. Цзян Чэн так и вскочил на ноги, задыхаясь от волнения и недовольства. — Да кто вы такой?!.. — выдохнул он. — Мое имя Се Лянь, — степенно отвечал тот, и Цзян Чэн узнал этот мягкий, будто бы все разом нежащий голос. — А кто ты, дитя дома Цзян, мне известно. Насмешливое, холодное хмыканье послышалось откуда-то со стороны, и повернув голову, Цзян Чэн смог увидеть другого мужчину, притаившегося в тени подобно дикому хищнику. Дорого и богато расшитый наряд алого шелка загадочными складками тянулся за ним по жертвенному алтарю и хрупко спадал вниз. — А ты кто такой и кто тебе дал право потешаться надо мной?! — выкрикнул взбешённый Цзян Чэн. Все происходящее казалось ему странным, неясным и тягуче-пугающим одновременно. В висках тяжело стучала буйная кровь, на душе надменность схлестнулись с колющей болью. — А я сам по себе, маленький, глупый Глава, — хмыкнул неизвестный, нарочито зевая. — Хочу смеюсь, хочу молчу... Мне указ только Слово моего Бога — Его Высочества Наследного Принца Сяньлэ. Кстати говоря, прояви уважение и веди себя более сдержанно, покуда стоишь посреди Его храма. Се Лянь повернул к нему лицо и взглянул с ласковым, мягким укором. И что удивительно — это тотчас же подействовало. — Я хотел рассказать тебе кое о чем, — неизменно мягко продолжил Се Лянь. — Мальчик, знаешь ли ты, кому обязан жизнью и разумом? Цзян Чэн непонимающе вскинул тонкие брови. — Не знает, — насмешливо бросил неизвестный "верующий" в алом, как пренебрежительно назвал его про себя Цзян Чэн. — А зачем ему? — Сань Лан, — укоряюще вздохнул Се Лянь, печально прикрывая ясные, светящиеся внутренним светом глаза. — Пожалуйста. — Я молчу, — хмыкнул тот. — Твое ядро, — вновь начал Се Лянь, убедившись, что его слушают. — Было некогда вынуто из груди человека, которого ты почитал своим братом. Не буду таить: дать тебе шанс зажить прежней жизнью, и более того, многократно возрасти в собственных силах, можно было лишь одним способом... — Вырвать из живой груди золотое ядро и отдать тебе, такому замечательному, — докончил за него названный Сань Ланом. Цзян Чэн отступил ровно на шаг. — Не может быть... — выдохнул он. — Но чье же... — А ты как считаешь? — мягко, но укоризненно поинтересовался Се Лянь. Он чуть приподнялся и наконец-то отнял ладонь от лица. Цзян Чэн рвано выдохнул воздух и... тотчас же проснулся. Пару минут он лежал неподвижно, скрючившись на неразобранной постели и глядя прямо перед собой. До него вдруг дошло, почему этот Се Лянь в монашеском платье невольно тянул к себе взгляд. В его чертах Цзян Чэн находил поразительную схожесть с бывшим шисюном. Цзян Чэн встал, не в силах находиться более в постели, которая душила его. Наскоро одевшись, он бросился вон, и побрел по дорожке, всё ещё сомневаясь, но будучи не в силах отвергнуть услышанное. Сновидение тянуло жилы и казалось слишком живым, чтобы бежать от него и продолжать верить в донельзя логичную картину мира, теперь рассыпающуюся на глазах. Болезненно билось в воспаленном сознании неловкая мысль: ступил бы Вэй Усянь на темный путь, если бы у него был шанс следовать свету?.. Ноги сами принесли молодого Главу к ступеням домашнего храма. У алтаря, склонившись в поклоне, сидел Вэй Усянь и что-то беззвучно шептал одними губами. Цзян Чэн хотел было окликнуть его и спросить самому, но язык будто присох к небу. Время текло каплями в море, а он все стоял, неловко и воровато таясь, и лишь глядел как ходят ходуном плечи Вэй Ина. А над его головой, скрытая древесной кроной, призрачно сияла хрустальная бабочка. *** Вэй Усянь постучал, ощущая как слабые удары в теплое дерево отдаются тянущим страхом в душе. Момент истины наступил, и как Вэй Ин не боялся этого, как не мнил возможного отторжения, с каким его уже встречали знакомые люди, сердце ожидало признания. Однако уединённое цзинши Второго Нефрита благостного клана Лань хранило молчание, и Вэй Усянь постучал снова. — Ты кто? — сонно спросил малыш, чуть приоткрывая дверь и протирая ладошкой глаза. Вэй Усянь неуверенно улыбнулся и приложил палец к губам. — Не бойся, — ласково сказал он. — Я друг. Могу я увидеть Ханьгуан-Цзюня? Однако это не помогло. — Зачем ты здесь? — продолжал настырный ребенок, повышая голос. — Чего ты хочешь?.. Я сейчас все расскажу Ханьгуан-Цзюню, что ты тут ошиваешься и он... он прогонит тебя, вот! Боевой вид малыша и не по годам смелое упорство восхитили Вэй Ина. «Но откуда бы здесь взяться ребенку? — удивлённо подумал он, осторожно переступая с ноги на ногу. — Да ещё и такому?...» — Послушай, — начал он, желая лишь одного — не напугать мальчишку сильнее. Но тот явно не настроен был слушать. Маленький, тоненький, ему было около десяти лет. Мальчонка по-прежнему стоял с широко раскрытыми, пылающими глазами и хмурился совсем как взрослый. А затем вдруг дрогнул и вовсе попытался захлопнуть дверь. Белые одежды туско белели во тьме. Ему было страшно, — Вэй Усянь сразу же распознал это. К тому же, он был слишком мал, чтобы уметь хорошо управляться с мечом, но вот силы духа и яростной решительности было хоть отбавляй. Да и потом... Эта мордашка, эти глаза и этот голос казались бывшему Старейшине смутно знакомыми. — Ладно-ладно, — торопливо проговорил Вэй Усянь, чуть наклоняясь. — Как твое имя, серьезный молодой господин? И почему твой Ханьгуан-Цзюнь не может встретиться со мной? Мальчик вновь чуть приоткрыл дверь. — Я Лань Сычжуй, — вежливо ответил он, видимо, поразмыслив и решив, что этот странный человек никому не сможет каким-либо образом навредить. — Ты мне кажешься очень знакомым, — проговорил Вэй Ин, неловко потирая лоб. — Но ты так юн... Мог ли я знать тебя раньше? На тонком, мальчишеском лице появилось смущённое выражение. — Видите ли, господин, — тихо произнес он. — В раннем детстве я имел несчастие страшно переболеть... Из-за этого многие воспоминания изгладились из моей памяти. А в последующие годы я не видел никого, схожего с вами лицом. Вэй Усянь сочувственно покивал головой. — Хорошо, — наконец сказал он. — Но мне действительно очень надо увидеть Лань Чжаня... Ханьгуан-Цзюня. — Ханьгуан-Цзюнь тяжело болен, — был дан ответ. И Вэй Ин почувствовал, как его сердце упало. — О, я не знал... Не знал, что он болен... А скажи вот что. Не связана ли его болезнь с неким чело... — Сычжуй, — послышался слабый, но до хрипа знакомый голос из глубины цзинши. — Кто это? Что случилось? Вэй Усянь вздрогнул, а затем, охваченный внезапной решительностью, чуть подался вперёд и отчётливо произнес: — Лань Чжань! Я... Я страшно виноват перед тобой! Из-за моей глупости, моей гордыни и моей слепоты пострадали многие люди... И ты пострадал. Но знаешь... Я правда любил тебя все это время и все еще продолжаю любить! Ответом ему послужили расширенные глаза Лань Сычжуя и быстрые, но тяжёлые и неуверенные шаги.