Прозрение

Сычжуй отпрянул в сторону, а дверной проем распахнулся чуть шире. Лань Чжань... нет, скорее призрачная тень прежнего Лань Чжаня, взглянула из темноты на Вэй Ина. Бывший Старейшина невольно отшатнулся, потерянно и виновато глядя в это исхудавшее, без кровинки, лицо, на котором тускло и лихорадочно горели угли-глаза, несколько выцветшие и ввалившиеся. С минуту они оба молчали. Лань Сычжуй с детским испугом, более похожим на искреннее непонимание, скользил взглядом с одного лица на другое, пытаясь понять, что происходит между двумя этими людьми и чего следует ждать. — Оте... — неуверенно начал он, а затем бросил короткий взгляд на Вэй Ина и смущённо поправился. — Ханьгуан-Цзюнь! Вы... что вы... «Отец? — вскинул брови Вэй Усянь, переводя медленный взгляд с лица возлюбленного на лицо ребенка. — Неужели... неужели Лань Чжань женат?.. Но, если бы это было так, мне бы напрямую сказали про это...» Он искал, но не находил в лицах мужчины и мальчика хоть какой-нибудь схожести. — Лань Чжань! — вздохнул он, вырываясь из своих дум и делая медленный шаг вперёд. — Лань Чжань!.. Я... Но не договорил. Прославленный Ханьгуан-Цзюнь, ледяной Нефрит клана Лань, вдруг поддался вперёд и с каким-то ломким, хриплым полувскриком повалился на колени перед оторопевшим Вэй Ином. Его волосы были неприлично растрепаны, полы нижних одежд стали мокрыми от росы, а острые травинки липли к босым ногам. Он вцепился ходящими ходуном руками в одежды бывшего Старейшины Илина, вжался лицом в запыленную ткань, да так и замер. Пожалуй, со дня исчезновения Вэй Усяня это было самое удивительное из происшествий. — Лань Чжань, Лань Чжань, что же ты?.. — иступленно бормотал Вэй Ин, одновременно тронутый и перепуганный подобным приемом. — Ну же, Лань Чжань, вставай, вставай скорее, ты же прославленный Ханьгуан-Цзюнь, тебе нельзя, ты же, у тебя же, Лань Чжань, вдруг тебя увидят?! Вставай, вставай, пожалуйста! Лань Чжань упрямо мотнул головой и крепче прижал к себе Вэй Усяня. — Ну же, Лань-гэгэ, — продолжал бормотать последний, поглаживая его по плечам. — Слышишь меня? Вставай, пожалуйста, вставай, Лань-гэгэ... Пойдем, пойдем со мной... Не надо... Прости меня, прости... И согнувшись, он сбивчиво, неловко, будто бы одновременно боясь и желая, принимался обнимать голову и шею Лань Чжаня, целовать спутанные волосы. Голос позорно дрожал, ресницы слипались, и в глазах было жарко и остро — как от жгучих, ароматических масел. Лань Чжань нервно стискивал руки, будто боясь, что если он ослабит хватку, Вэй Усянь рассыплется в пыль и исчезнет, пройдет сквозь пальцы золотистым песком. — Нет, — глухо произнес он. Вэй Усянь осторожно попытался расцепить его судорожно сжатые руки, и потерпев поражение, склонился, чтобы быть на одном уровне с Ханьгуан-Цзюнем, коснулся ладонью его лица, прося поглядеть на себя. — Лань-гэгэ, — с усилием проговорил он. — Я здесь, я жив, я никуда не уйду... Пожалуйста. Пойдем. — Мгм, — ответил Лань Чжань. Но всё-таки поднялся, опираясь неловкой рукой на подставленное плечо, и пошел следом за повлекшим его Вэй Ином. Взгляд вымученно-золотых глаз отрешённо скользил по всему, чего только касался. — Лань-гэгэ, — поторопил его Вэй Усянь, чуть поворачиваясь и ласково касаясь чужого запястья. — Пошли скорее. Кажется, начинается дождь. А небо и правда сгустилось, потемнело, скрутилось в единых клубок комкующихся, черных туч, вздыбилось черно-лиловыми предгрозовыми гребнями. И опадая, рассыпалось звёздочками первых капель. Над Облачными Глубинами ползла чернильная буря, едва ворочая свое тучное, животное тело. Пахло гниющими листьями и золой. Лань Чжань неспешно толкнул дверь в цзинши и отстранился, пропуская Вэй Ина вперед. Тот в свою очередь слегка усмехнулся и тоже посторонился, взмахом руки позволяя, вконец растерявшемуся от подобного пренебрежения правилами, Лань Сычжую войти. Тяжёлая дверь со скрипом захлопнулась, и крохотные, аскетично убранные комнатки окутала светлая полутьма. Вэй Усянь любопытно оглядывался по сторонам, лихорадочно размышляя куда бы прибиться так, чтобы чего не испортить. Кто его там знает, какие правила были наложены на немудрящие предметы быта в покоях самого Ханьгуан-Цзюня? — Сядь сюда, — проговорил Лань Чжань, тяжело входя следом. — Пожалуйста. Вэй Ин обернулся. Почему-то от одного вида человека, который грезился и манил из-за пелены сомнений и собственной неуверенности, к горлу подкатила непонятная, горькая тяжесть. Вэй Усянь подавил неловкую дрожь во всем теле и поспешно присел у стола, поджав под себя ноги. Лицо Лань Чжаня казалось лицом умершего под пытками духа, хотя и сохранившего несмотря ни на что черты былой красоты. И виноватое восхищение перед силой и стойкостью этого человека заглушали все остальные чувства. — Прости, — пробормотал он в бесчетный раз за столь маленький срок, не поднимая глаз на Лань Чжаня. В подобном положении смотреть было несколько неудобно, и Вэй Ину ничего больше не оставалось, как неотступно следовать взглядом за тяжёлыми шагами босых ног Ханьгуан-Цзюня. Вот он прошел, несколько неловко, пошатываясь, и Вэй Ин невольно вскинул брови, одновременно удивившись и испугавшись. Этот неловкий, неуверенный шаг мало напоминал плавную, воздушную поступь Второго Нефрита, ходившего по земле легче божественного существа в человеческом облике. Вэй Усянь мигом позабыл про грызущие его сердце противоречия, и вскинул голову, взглянул на Лань Чжаня влажно пылающими, недоумевающими глазами. — Ты... — начал он и запнулся. — Я могу тебе чем-то помочь?.. Лань Чжань на мгновение замер, его плечи напряглись, руки ровно и тяжело опустились. Одно только лицо осталось практически неизменным. — Все хорошо, — произнес наконец он. — Я рад, что ты вернулся. Этого достаточно. Вэй Усянь неловко повел плечами. Они вновь помолчали, не сводя друг с друга задумчивых, обречённо-потерянных взглядов. Лань Сычжуй, совершенно переставший понимать, что между ними двумя происходит, неуверенно топтался на пороге, желая одновременно и вовсе сбежать, и понаблюдать за дальнейшим. Ему казалось, что он присутствует при совершении чего-то действительно важного, а вот чего именно — никак вспомнить не получалось. Внезапно Вэй Ин встал, в несколько шагов пересёк комнату наискосок и замер перед Лань Чжанем. — Я вижу, что ты страдаешь, — проговорил он, чеканя каждое слово. — Я знаю, что ты перенес страшную боль. И... я знаю, что это из-за меня! Лань-гэгэ, перестань делать вид, что я говорю о царапине. Перестань. Ну же. Хватит! Лань Чжань шагнул ему навстречу и неловко коснулся ходящих ходуном рук. — Не важно, — сказал он. Вэй Усянь задохнулся от негодования и досады. — Важно! — воскликнул он, взмахивая руками. — Это ведь я!.. Я в этом виноват! Если бы не я, не моя глупость и упрямство, ты был бы куда счастливее! Ты бы... — Нет. Лань Чжань внезапно сгреб его в объятия и с силой прижал к груди как испуганного, пушистенького крольчонка. Вэй Усянь мотнул головой, но замолчал, прижимаясь к чужому плечу, прикасаясь губами к холодному, белому шёлку. — Я, — начал Лань Чжань, и лёгкая мягкость в тоне выдала его волнение. — люблю тебя. Не смей никуда уходить. Ты нужен мне. Ты нужен А-Юаню. Вэй Усянь немного отстранился. Его глаза потемнели, взгляд стал недоверчивым и удивлённым. — Но разве... Лань Чжань мягко улыбнулся. — Я не мог забыть про это дитя, — признался он. — Малыш А-Юань был единственной памятью о тебе. Я нашел его. Он был жив, но тяжело, страшно болен. После, поставленный на ноги лекарями нашего клана, он ничего не смог вспомнить. И тогда я со спокойной душой оставил его здесь, даровал свою фамилию... А после, придумал иное имя. Так малыш Вэнь Юань — воспитанник Старейшины Илина, стал Лань Сычжуем. — А-Юань! — выдохнул Вэй Ин, вне себя от радости и удивления. — Так ты выжил! Лань Сычжуй медленно-медленно перевел огромные как чайные блюдца глаза с лица Ханьгуан-Цзюня на лицо бывшего Старейшины Илина. *** — Напомни-ка, почему я должен тебя слушаться? — возмущённо прошипел глава клана Цзян, сбрасывая с плеча точенную, но удивительно сильную руку спутника. Юноша в алом громко захохотал. — Я тоже не в восторге от твоего общества, мальчик, — презрительно хмыкнул он. — Но твой шисюн искренне желает с тобой примириться, а мой гэгэ — везде достичь справедливости для А-Сяня. По всему выходит, что я терплю твою кислую рожу и надменный нрав только ради двух дорогих мне людей. Усек? Вот и помалкивай. Цзян Чэн презрительно хмыкнул, однако, останавливаться и спорить не стал — так и продолжал подниматься вверх по скалистому склону, наблюдая за маячащим впереди алым пятном. — Эй, мальчик, шагу прибавь! — крикнул сверху язвительный спутник. — Я бы мог открыть тебе ход до ворот Гусу, но, извини, не сдержался. Гонять тебя по горам оказалось забавным. Глава Цзян почуял столь ярую злость, что, кажется, ещё мгновение, и огненная вспышка ярости прорвала бы грудную клетку и подпалила пурпурное ханьфу в разных местах. — Да кто ты вообще такой, чтобы мне указывать?! — возмутился он. — Кажется, я помню тебя, ты Сань Лан, тот назойливый почитатель!.. Признаться, пока я не видел твоего лица, мне казалось, что ты старше. Сань Лан повел рукой по лбу, убирая с лица выбившиеся из хлипкого хвоста пряди. Его темно-алое цзяньсю трепетало на ветру как крылья сказочной бабочки. Цзян Чэн хмыкнул. Этот мальчишка был очень молод, не сильно старше учеников его клана, так, уже достигший девятнадцатилетнего возраста, но едва-едва начинающий расставаться с подростковой миловидностью. Да он таких!.. — Вот как, — сказал Сань Лан, равнодушно и совершенно невежливо зевая. — Забавно. Но знаешь ли, мальчик, внешность обманчива. Это очень глупо с твоей стороны — думать, что я предстану перед тобой в своем настоящем облике... Цзян Чэн быстро взобрался вверх и они пошли вдоль откоса, поросшего горными цветами и травами. Ветер струился средь них как лента сквозь девичьи косы. — Знай свое место, — фыркнул Цзян Чэн. — Ты, видно, не особо обучен манерам. Сань Лан хмыкнул. — И что же я сделал не так? — притворно полюбопытствовал он. — Ты ужасно непосредственен, и не проявляешь ни малейшей почтительности к человеку, стоящему выше тебя, — веско ответил Цзян Чэн. — А в твоих летах это бы не помешало... Сань Лан обернулся с гибкостью хищного зверя и схватил Цзян Чэна за плечи. Его спокойные глаза блеснули кровавой дымкой бриллиантовых звёзд. — Мне больше восьмисот лет, мальчик, — ласково шепнул он в ухо Цзян Чэна. — И я отнюдь не смиренный даос, чтобы молчать на твои излияния. Поверь, ты мне совершенно не симпатичен и я не собираюсь этого скрывать. И если бы не благосклонность гэгэ, ты бы уже узнал, почему Собирателя Цветов Под Кровавым Дождем — Градоначальника Хуа Чэна зовут Алым Бедствием. Ну, чего встал? Вперёд! И ворот Гусу они достигли уже в тишине. — Мы кого-то здесь дожидаемся? — хмуро бросил Цзян Чэн, скосив глаз в сторону своего спутника. Сань Лан закинул руки за затылок и потянулся до хруста в костях. — Да, — неспешно проговорил он. — Мы ждём вот их. И указал длинным, жилистым пальцем в сторону двух светлых фигур, неспешно идущих к ним навстречу. Ветер трепал полы их одежд, разворачивая складки столь широко, что Цзян Чэн без труда смог узнать Главу Лань и белого монаха Се Ляня. Они шли в ногу, легко минуя скалистые уступы и будто бы не чуя порывов горного ветра. И это зрелище, несомненно, было прекрасным, недостойным простого человеческого взгляда. Цзян Чэн со вздохом кивнул и присел у одного из отрогов, опираясь руками о боевой клинок. Его глаза настороженно, но устало блестели. — Приветствую вас, — нехотя бросил он, обращаясь к обоим подошедшим разом. — Почтеннейший монах, могу ли я просить вас унять своего ручного демона? Се Лянь недоуменно улыбнулся, взглянув на него своими лучезарными глазами из-под пушистых ресниц. И даже Цзян Чэн, всю жизнь бывший глухим как пень к воздействию чужой красоты, не мог не замереть, подчиняясь кроткому, струящемуся как шелк свету, что шел от лица бессмертного монаха. — Что случилось? — спросил он, приближаясь к замершему чуть поодаль Сань Лану и протягивая ему тонкую, тоже будто бы объятую разреженным светом ладонь. Тот распрямился, моментально теряя всю свою равнодушную язвительность, и ласково поймал тонкую руку Се Ляня. — Ровным счетом ничего, — улыбнулся он, почтительно-любовно прикасаясь губами к самому центру ладони. Се Лянь опять улыбнулся. — Славно, — произнес он. — Думаю, нам осталось совсем немного. Дальше А-Сянь справится и сам. И с этими словами он обернулся к главам двух кланов, безмолвно глядевших на него снизу вверх. — Господа, — тихо начал он. — Думаю, вряд ли вы до конца готовы понять сложившуюся ситуацию. Более того, вряд ли природа того, кого вы привыкли знать Вэй Усянем, вызывает у вас хоть каплю доверия. И конечно же, не уверен, что вы понимаете, отчего небожитель и князь демонов покинули свои миры и рука к руке носятся по Поднебесной, оправдывая имя злодея народных легенд. Но уверяю вас... Все в полном порядке. В А-Сяне есть наследственная доля тьмы, которая при трагических обстоятельствах стала весьма и весьма разрушительной. Но в нем есть и свет. И я прошу вас отбросить все предрассудки и попытаться дать ему второй шанс. Я открыл вам истинное положение вещей, сорвал маски с ваших истинных врагов и указал на безвинно пострадавших жертв. Понимаю, вам нужно время, чтобы принять это. Однако... Я вынужден настоятельно просить вас принести клятву, что вы оба не только простите А-Сяня, но и будете защищать его как кровного брата, если то будет необходимо... — А коли клятва будет нарушена, — хищно скривился Сань Лан, неслышно подкравшись и встав рядом с Се Лянем. — будьте уверены: одним искажением ци вы оба не сможете откупиться. Цзян Чэн и Лань Сичэнь медленно переглянулись. У обоих в лицах смущённое недоверие мешалось с вопросом. Наконец глава Лань поднял голову и коротко кивнул. — Я согласен, — мягко произнес он и искренне, хотя и чуть печально улыбнулся. — Пусть будет так. Цзян Чэн неловко вздохнул. Впервые он испытал столь сильное восхищение перед Первым Нефритом Гусу. *** В цзинши горела одинокая, тоненькая свеча, отбрасывая вокруг себя желтовато-серый круг неласковой тени. На полуразобранной кровати с неряшливо смятыми простынями лежали двое, обнявшись, будто бы смешавшись, сросшись друг с другом. В тусклом свете погребально белели нижние одежды Лань Чжаня, угольно чернело дорожное платье Вэй Ина. Бледные, измученные долгими муками совести и боли, а теперь изрезанные улыбками, лица были близко-близко друг к другу, губы задевали чужие губы, глаза смотрели влюбленно и масляно-влажно. Временами Лань Чжань проводил широкой ладонью по волосам возлюбленного, убирая с лица выбившиеся из пучка волосы. Алая лента змеёй пересекала шею Вэй Ина и покорно свивалась на груди Ханьгуан-Цзюня. И весь мир, кажется, сжался до крохотного кусочка цзинши, залитого блекло режущим светом, до дремлющего лица Вэй Усяня в отражении прозрачных и чистых, слюдяно-медовых глаз. Лань Чжань улыбался, не без усилия растягивая крепко сжатые губы. Сердце тревожно-влюбленно набухало и билось в груди. Лань Чжань чувствовал и не верил, что счастье ожило, вернулось, прилегло возле него, обвило шею руками, прижалось к широкой груди. Лань Чжань дышал через раз. В висках Лань Чжаня напряжённо билась безумная кровь. Подле кровати, скрестив ноги, сидел Лань Сычжуй и неотрывно глядел прямо перед собой. Двое кроликов — белый и черный — забавно дёргая влажными носами, ерзали у него на коленях. — Отец, — вдруг тихо позвал он, вырываясь из тонкой сети задумчивости. — Отец!... Лань Чжань медленно повернулся и приложил палец к губам, строго сводя на переносице точеные брови. — Он так измучен, — заботливо прошептал он, вновь переводя взгляд на Вэй Ина и обращаясь скорее к себе, чем к Сычжую. — Пусть спит. Не станем его тревожить. Лань Сычжуй согласно кивнул. — Я вспомнил его, — шепнул он, едва размыкая губы. — Почему-то... Знаешь, мне кажется, я всегда помнил о нем. Просто не знал, что он — это он. А теперь узнал, и понял, и вспомнил. И я рад ему... Лань Чжань рассеянно улыбнулся, в очередной раз переводя взгляд на возлюбленного. Лицо его, всегда холодное и схожее с идеально отточенным мрамором, расслабилось, стало мягче и человечнее. — Отец, — вдруг припомнил Сычжуй. — когда я был слаб и маялся в горячке, ты порой приходил ко мне, помнишь? Ты рассказывал мне историю про двух заклинателей в белом и в черном, которые любили друг друга и по вине первого разомкнули любовными узами сведённые руки. Ты всегда говорил, что заклинатель в черном однажды вернётся, а его возлюбленный будет глядеть на звёзды и ждать до конца. Тогда меня несколько удивляла эта сказка, и я не мог понять природы любви между двумя заклинателями... Отец, скажи, ты рассказывал мне про него? — Хм, — ответил Лань Чжань, чуть отворачиваясь. Мочки его ушей приняли светло-пунцовый оттенок. Лань Сычжуй улыбнулся. — Я всегда засыпал и думал об этих двух заклинателях, — проговорил он, рассеянно гладя притихших кроликов. — Мне снилось, что заклинатель в черном возвращается к своему возлюбленному, и мне казалось, что кто-то играл на бамбуковой флейте. Это был он? Я ведь знал, о ком ты мне говоришь, хотя и не помнил? Лань Чжань странно улыбнулся и неловко кивнул. Вэй Усянь заворочался. — Какая прелестная сказка, Лань-гэгэ, — сонно пробормотал он, растягивая губы в улыбке. — И ты рассказывал ее моему А-Юаню. О, Лань-гэгэ, какой же ты... И тихо посмеиваясь, он широко зевнул и сел в постели, зябко ежась со сна. Лицо Лань Чжаня приняло разом и нежное, и смущённое выражение. — Ты расскажешь мне ее, Лань-гэгэ? — продолжил Вэй Ин. Лань Чжань отвёл взгляд и не сдержал мягкой полуулыбки. Вэй Усянь с ласковым смехом поддался вперёд, но не удержал равновесия и ткнулся носом в плечо Ханьгуан-Цзюня, все также продолжая заливисто хохотать. Сычжуй спустил кроликов с рук и неуверенно улыбнулся, разминая затёкшие плечи. Он, пожалуй, вдруг окончательно поверил, что главное счастье — в семье. И все равно сколь странной она окажется. — Откуда бы здесь взяться бабочке? — вместо этого произнес он, вскинув брови. Лань Чжань и Вэй Ин обернулись и с удивлением поглядели туда, куда указывал он. После секундного молчания Вэй Усянь усмехнулся. — Мои родители. Он коротко, смешливо хихикнул и протянул руку. Хрустальная бабочка, шевеля усиками и перебирая тонкими лапками, села ему на палец. Минуту Вэй Усянь неотрывно глядел на нее, любуясь блесткими гранями хрустальных крыльев, а после лениво встряхнул кистью, и бабочка рассыпалась в алмазную пыль. — Спасибо вам, спасибо, спасибо!.. — выкрикнул Вэй Усянь и стрелой бросился к дверному проёму, где тотчас же угодил в родительские объятия. Лань Чжань молча и почтительно-удивленно глядел, как по-кошачьи нежно ластится Вэй Усянь к светлому небожителю и дурманящему какой-то внутренней силой князю-демону в ярко-алом. — Могу ли я остаться с ними среди людей? — спросил Вэй Ин, стараясь не подавать виду, но внутренне вздрагивая от волнения. Се Лянь с улыбкой погладил его по щеке. — Оставайся, — мягко кивнул он. — Оставайся, — поддержал его Хуа Чэн, покровительственно, по-отцовски целуя Вэй Ина в лоб. Мгновение взгляда, а он уже стоял возле Лань Чжаня глядел на того сверху вниз. — Береги его, — просто сказал он. — Я люблю его, — коротко, но с чувством, ответил Лань Чжань. Насмешливый взгляд Хуа Чэна на мгновение смягчился. — Я знаю. Затем, оглянувшись через плечо и уверившись, что Вэй Усянь занят беседой с Се Лянем и не видит ничего вокруг, склонился ниже и строго сказал: — Временами А-Сянь будет тосковать по улицам Призрачного Города. И если он захочет, он должен быть волен уходить на время и уводить с собой это чудесное дитя, которое ты зовешь Лань Сычжуем. — Я не стану препятствовать, — клятвенно пообещал Лань Чжань. Хуа Чэн на мгновение замолчал. — Может статься, — наконец произнес он. — Что не минет и десяти зим, как неземная природа А-Сяня возьмёт над ним вверх. В этом случае ты сам должен вернуть его в Призрачный Город... И не только его. Видишь ли, судьба маленького А-Юаня была умереть в нежном возрасте. А Лань Сычжуй, перерожденный духовными силами полубожественного воспитателя, получил шанс жить и взрослеть. Ты понимаешь? Лань Чжань быстро кивнул. — Они оба умрут, если не вернутся в Призрачный город. Но А-Сянь не захочет покинуть тебя. Лань Чжань сжал руки в кулаки. — Я не потеряю его второй раз, — жёстко, чеканя каждое слово, выдавил он. — Я... Я сам заставлю его уйти. Хуа Чэн коснулся ладонью его плеча. — Даже коль будет так, тебе на роду написано быть с ним целую вечность, — усмехнулся он, но поддернутый алой дымкой единственный глаз влажно блестел. — Возьми. Эти кости приведут их назад. И протянул тугой, холщовый мешочек. *** Некоторое время спустя. — Эй, ты чего это тут? Юноша в золотых одеяниях, едва-едва достигший девятнадцатилетнего возраста как и сам Лань Сычжуй, обернулся и недоверчиво вздернул брови. Он выглядел испуганным и голодным — что и не мудрено! Мало на свете таких смельчаков, что попав в Призрачный Город, смогут по-прежнему сохранять невозмутимое выражение на лице. Даже сам Сычжуй, оказавшийся в этом странном месте не вдруг и принятый как родной, и то поначалу не мог удержаться от трепета. Потом-то конечно привык. И ему даже стал нравиться этот удивительный город, сотворенный вдали от людей и призванный быть самим ядром всего хаотичного и демонического. Вскорости он уже был знаком с многими из здешних обитателей, а те в свою очередь, исполненные глубочайшей почтительности к Градоначальнику Хуа Чэну, никогда бы не помыслили нанести вред этому юноше. Лань Сычжуй начал понимать это только недавно, но по правде сказать, его это не особо заботило. Как не крути, а он все еще оставался вчерашним ребенком, для которого тяготы прошлой жизни окончательно стерлись, а в новой — был размеренный и спокойный, да ещё и наполненный поразительными существами, мир. Разве это не было поистине хорошим исходом? Временами неясная тоска по Ханьгуан-Цзюню, коему человеческая кровь и обязательства перед братом не давали покинуть заклинательский мир и навсегда остаться в Призрачном Городе, душила его, но то случалось не часто. Только теперь, встретив на одной из улиц растерянного ровесника, явно по ошибке забредшего в демонический мир, он разом вспомнил сколько опасностей для чужака хранит в себе Призрачный город. А потому, попытался принять как можно более добродушный вид. — Не бойся, — сказал Лань Сычжуй, приветливо улыбаясь. — Я тебя не обижу. Мальчишка скривился и высокомерно вздернул нос. — Вот еще! — возмутился он. — Это кто еще боится?! Но при этом сквозь напускную браваду в звонком голосе проступало очевидное беспокойство. Лань Сычжуй пожал плечами, не желая тратить время на бесполезную ссору. — Ты потерялся? — вместо этого спросил он, склоняя голову на бок. Красиво изогнутые брови его собеседника оскорбленно поднялись на переносице. — Я здесь охочусь!— горячо выдохнул он, весь пыжась от пустой горделивости. — А если ты мелкий демон, пришедший, чтобы мне помешать, то… то убирайся немедленно восвояси, вот! Иначе отведаешь моего Суйхуа!.. Да! И выкрикнув эту угрозу, мальчишка судорожно схватился за рукоять прекрасного меча, богато покрытого позолотой. Видя его серьезный настрой, Сычжуй отступил на шаг и поднял руки ладонями вверх, чтобы продемонстрировать собственную безобидность. — Послушай, — тихо сказал он, потерев точку на лбу, и сам не замечая, что невольно копирует жест одного из Старших. — Я не то что какой-нибудь демон, я даже не связан с Градоначальником Хуа кровными узами. По крайней мере, напрямую... Ты не найдешь в Призрачном городе никого, кто был бы большим человеком, чем я, хотя от меня и пахнет посмертием. Ты можешь мне верить. Мальчишка недоверчиво фыркнул, однако перестал столь ожесточенно хвататься за меч. Вместо этого насупился и недоверчиво буркнул: — А как зовут тебя, молодой-господин-ты-можешь-мне-верить? Сычжуй прикрыл рот ладонью и несдержанно прыснул. — Мое имя Лань Сычжуй, — размеренно проговорил он, призывая на помощь всю свою благовоспитанность. — Рад назвать свое имя и знать тебя. Я вижу, ты облачен в одежды клана Ланьлин Цзинь. Не мог бы ты тоже назваться?.. Мальчишка хмыкнул. — Я Цзинь Лин, — заносчиво произнес он таким тоном, будто Сычжую это должно было о чем-то сказать. — Молодой Глава клана Цзинь. И не дождавшись какой-либо реакции, обиженно надулся. Впрочем, обиды хватило всего на пару минут, пока внезапный приступ нового интереса не отбил все прочие мысли. — А скажи, — обратился он к Лань Сычжую, хватая того за рукав простых, светлых одежд. — Ты назвался Ланем. Неужели ты действительно из тех самых Ланей, о которых я думаю? Из Гусу?.. Лань Сычжуй замялся. — Первый отец — выходец из этого клана, — наконец произнес он, рассудив, что это не такая уж страшная тайна, чтобы держать рот на замке. — Вот как, — вскинул брови Цзинь Лин. Лань Сычжуй просто кивнул в ответ. К его немалому удивлению, новый знакомый согнулся напополам и крайне обидно расхохотался. — Что смешного в моих словах? — обиженно спросил Лань Сычжуй. — Почему ты смеешься, А-Лин? Его новый знакомый тут же оборвал свой смех и уже привычно нахмурился. Если так подумать, он был очень недурен собой, и даже красив какой-то противоречивой, ускользающей красотой. Черты лица имели детское очарование, безмятежное и легкое как тополиный пух на ресницах или лепестки сливы в ладонях. Однако стоило ему лишь чуть шевельнуться, сказать или сделать что-то, при этом привычно вскидывая брови и кривя нежные губы, как иллюзия прелести разбивалась в осколки. В детском личике возникали взрослые, уверенные черты, а мягкость сменялась на высокомерную остроту, какая бывает у детей, рано вступивших в наследство. Роскошные одежды, шитые золотой нитью по золоту, переливались в тусклом свете, насилу проникающем в глухую подворотню. Лань Сычжую внезапно захотелось к ним прикоснуться, ощутить мягкое скольжение шелка и тяжёлую плотность парчи. Пытаясь выбросить из головы эту глупую мысль, он поспешно перевел взгляд выше, упёрся взглядом в киноварно-алую точку на алебастрово-белом лбу. А ещё он с удивлением отметил, что собранные в конский хвост волосы, хотя и порядком растрепаны, но блестят столь мягко и выглядят столь расплавленно-шелковисто, что их непременно хочется пропустить через пальцы… —...Я спрашиваю, ты оглох? — нетерпеливо проговорил Цзинь Лин, щелкнув пальцами перед лицом собеседника. Лань Сычжуй помотал головой. Навязчивые желания прошли сквозь пальцы песком и совершенно растворились. — Прости, я задумался, — покаянно признался он. — Так почему ты смеялся? Цзинь Лин изогнул брови. — Само собой, потому что ты врал, — произнес он. — Это была настолько абсурдная ложь, а ты говорил так искренне, что я не смог сдержаться. Ведь все знают, что у Первого Нефрита Гусу — Лань Сичэня, никогда не было ни то что детей, но даже семьи. А кроме него нет больше никого, кого можно было бы назвать нефритовой ветвью. Не старику Цижэню же ты приходишься сыном!.. Хотя, о нем поминать ещё глупее, чем о Главе. — Помнится, нефритовая ветвь была куда обширней… — неуверенно начал Сычжуй. Цзинь Лин постучал ладонью по лбу. — Верно-верно, — нехотя признал он. — У нынешнего главы был родной брат. Но он исчез несколько лет назад, сведенный с ума Старейшиной Илина… По крайней мере, так люди болтают. Я сам не знаю: и Глава, и дядя, и все остальные держат рот на замке. Помнится, он ушел в затвор, обрекая себя на вечное скитание в одиночестве. Но не хочешь ли ты сказать, что твой отец — Второй Нефрит, решивший посвятить себя совершенствованию духа и усмирению плоти? Он помолчал и уверенно припечатал: — Я хотел сказать только то, что ты лжешь, и я уличил тебя в этом. Но я не сержусь, не бойся. Лань Сычжуй не нашелся что ответить, но разумно решил не продолжать столь глупые препирательства. Его сердце защемило печалью и он невольно подумал — знал ли об этом Второй Отец? Но он сам бы никогда не решился спросить о том напрямую. Вместо этого, просто ухватил нового знакомого за рукав и осторожно потянул за собой. Как бы там не было, но бросить Цзинь Лина одного Лань Сычжуй уже не мог. А узнать друг друга получше можно было и потом, под гостеприимными сводами Дома Блаженств. Во всяком случае, Лань Сычжуй посчитал это наиболее верным решением. Чего нельзя было сказать о его новом знакомом. — Эй! — громко возмутился Цзинь Лин и тут же задержался, всячески препятствуя попыткам Сычжуя вытащить себя из темного закоулка. — Что ты… Нет! Я с тобой не пойду!!! Лань Сычжуй растерялся. — Почему? — только и спросил он. — Я же сказал… — Да при чем тут ты? — возмущённо буркнул Цзинь Лин, избегая глядеть Сычжую в глаза. — Я про Них. Сычжуй поднял брови. «Про кого?» — спрашивал весь его озабоченно-удивленный вид. — Там эти, — пробормотал Цзинь Лин, опуская голову и говоря все тише, все злее. — Торговцы душами… Голос глухим бульканьем застрял у него в горле, точь-в-точь — человек, пытающийся прикрыть позорный след собственного малодушия. Лань Сычжуй в удивлении поднял брови. — Торговцы душами? — переспросил он так, будто и вправду мог ослышаться. — А им-то что могло понадобиться от живого? Он мог бы ещё долго придаваться размышлениям и наивно пытаться понять, как это всегда апатичным торговцам душами стукнула в голову идея погоняться за гостем из мира людей, да к тому же — за юношей, вчерашним ребенком. Но на лице Цзинь Лина было написано столь агрессивное, практически кровожадное выражение, что Сычжуй поперхнулся собственными размышлениями и решил оставить попытки докопаться до истины. — Послушай, — тихо сказал он. — Как бы ты им не досадил, пока ты со мной, они не тронут тебя. Ну же, пошли! Или боишься?.. — Кто?! Я?!.. — выкрикнул возмущенный подобной мыслью Цзинь Лин. И они пошли прочь по неширокой улочке, сияющей жемчужно-огненным светом. За ними, таясь в изгибах улиц и кощунственных вывесках, летела хрустальная бабочка. Что поделать? История циклична, а юность берет свое — истории вечной любви имеют свойство время от времени повторяться, чтобы удержать от падения порочно загнивающий мир. Призрачный Город имел возможность наблюдать зачаток третьей встречи, третьей судьбы, разделенной на два влюбленно дышащих сердца. Но если судьба этой любви была ещё пока неизвестна, остальные уже успели давным-давно предрешиться. Лань Чжаню не суждено было дожить до глубокой старости. Он никогда больше не вернулся в Гусу, но люди говорят, что почтенный Ханьгуан-Цзюнь вовсе не погиб в своем уединении, а даже напротив. Ранним утром, в возрасте сорока двух лет от роду, он, в особый момент медитации, с оглушительным грохотом вознёсся на небеса новым Богом Войны. И там, как и предрек ему Хуа Чэн, навсегда воссоединился с бессмертным возлюбленным.