потерянный рай

‘и если когда-то, спустя десять зим, ты встретишь меня в толпе, найдешь меня серым, безликим, пустым, ушедшим в чужую тень, схвати меня крепко, сожми воротник, встряхни меня за плечо, скажи, что я трус, неудачник и псих, брани меня горячо. заставь меня вспомнить ночной океан, рассветы, ромашки, джаз. прижми свои губы к холодным губам, заставь меня вспомнить нас.’

минхо популярен. у минхо много денег, дюжина одинаковых халатов-кимоно, вышитых вручную, и собственная картинная галерея. ну, почти. осталось провести церемонию открытия перед тысячами незнакомых лиц, и дело в шляпе. вот только минхо на публике выступать не любит, а от одной мысли его в дрожь бросает и прошибает холодный пот. минхо социофоб и этим все сказано.       — здравствуйте, меня зовут ли минхо. я очень рад, что все мы здесь сегодня собрались. каждый из вас внес свой вклад в открытии этой картинной галереи, которая станет новым достоянием нашего города, я уверен. я всегда верил, что в каждом из нас есть доброе начало, — парень заикается, хлопает себя по губам и неуклюже роняет бумаги с подготовленной речью. все как всегда. — молодец, минхо, сейчас ты не можешь выступить перед самим собой, а что завтра? ли злится, мнет первые попавшиеся под руку бумаги и кидает в глубь просторного кабинета. у него всегда были проблемы с контролем эмоций. поэтому он и представить не может, что его ждет завтра. четкий план заучен от и до — минхо даже репетировал свой выход, проход по сцене во время выступления и уход за кулисы. у него не было и не могло быть права на ошибку. все слишком четко, как в аптеке на весах. вот только от мысли о многочисленных взглядах и бесконечных щелчков затворок объективов камер минхо начинало потряхивать. хотелось свернуться калачиком на диване, укрыться пледом и никогда больше не высовываться. но взрослая жизнь такого позволить не может, поэтому все, что остается — тихо скулить на диване, свернувшись калачиком, в ожидании чуда. но к сожалению или к счастью минхо, чудо не заставляет себя долго ждать. серый кабинет озаряется первыми лучами закатного солнца, в точности повторяя цвет волос минхо, и впускает в кромешный мрак луч света. чан был тем самым чудом, на которое всегда рассчитывал минхо. из пучины темных мыслей вытягивает легкое касание чужой руки по плечу. чан никогда не нарушал личных границ просто так — всегда относился с пониманием и особым трепетом. вроде как, это принято называть заботой. минхо цепляется за эту призрачную паутинку и садится на диване, прижимая к себе колени, точно в детстве.       — ты заработался, тебе нужно отдохнуть, — чан смотрит без сожаления или укора, он просто констатирует факт, и оба это понимают. чан смотрит нечитаемым взглядом, но от этого взгляда внутри разливается что-то приятное и тягучее, хочется глубже зарыться и забыться. открытие галереи идет к черту, а весь мир — туда же. чан всегда был чем-то вроде спасательного круга, за который минхо без конца хватался в надежде, что все будет лучше. так и было. порой только лишь присутствия старшего рядом позволяло свободно выдохнуть и освободить хрупкие плечи от стальных оков, сдавливающих грудную клетку. чан был панацеей, вызывающей зависимость, а минхо нещадно поддавался своим желаниям и не мог остановиться. минхо опять слишком много думает, и это его главная проблема. однако рядом с чаном не хотелось думать ни о чем.       — ты красивый, — чан проводит рукой по рыжим волосам и теряется где-то на затылке — знает, в чем минхо сейчас нуждается больше всего. — но эти марианские впадины под твоими глазами не добавляют тебе шарма. когда ты спал в последний раз?       — ты же знаешь, крис.       — да, я знаю и нет, я не хочу ничего слышать о твоей работе сейчас, — старший прикладывает указательный палец к чужим губам, призывая замолчать, а после отходит на полшага и галантно протягивает руку. ли пытается прочитать хоть что-то в темноте глаз напротив, но это было невозможно. чан нечитаем, и минхо все никак не свыкнется с этим. именно поэтому он слепо вверяет себя в чужие руки и позволяет упасть в объятия, хватаясь за протянутую руку. одна рука чана придерживает минхо под талию, другая — вложена в руку ли и надежно переплетена в замок. чан держит крепко и уверенно, слегка прижимая к себе — минхо в нем не сомневается. минхо теперь сам поддается вперед на полшага, и вместе с этим оставшаяся неуверенность растворяется, оставляя место чему-то крепкому и надежному. эти полшага — целый мир, их вселенная, их история. здесь нет ничего и никого лишнего, только они вдвоем. эта вселенная больше ни в ком не нуждается.       — бан кристофер чан, разрешите пригласить вас на танец, — минхо хитро щурится и располагает свободную руку на чужом крепком плече. — обещаю отдавить вам все ноги.       — в таком случае я не смею вам отказывать, — чан поглаживает большим пальцем поясницу минхо и чувствует, как тот окончательно распадается на атомы, которые чану вновь придется собрать. благо он опытом научен, справится.       — музыку, пожалуйста, — минхо обращается к портативной станции, и та услужливо воспроизводит первую запись из плейлиста ли, который был создан для таких тихих уютных вечеров. для вечеров, когда они вдвоем. минхо пытается вести, то и дело наступая чану то на правую, то на левую ногу. и ведь выходит это совсем не специально. они с трудом попадают в такт незатейливой мелодии, и минхо готов поклясться, что сумел поймать короткую улыбку чана. значит вечер удался.       — ну уж нет, мои ноги мне все еще нужны, — бан недовольно кривится, но сразу же расслабляет черты лица, как бы сменяя гнев на милость. на минхо нельзя было злиться. даже когда тот не спит ночами, рисуя очередной шедевр или готовясь к открытию галереи. парень крепче прижимает к себе ли и начинает вести сам. и теперь они даже попадают в такт. и минхо меньше наступает на чужие ноги. теперь они легко кружат по мысленно очерченному квадрату и смотрят друг на друга так, будто от этого зависят их дальнейшие жизни. песня слишком личная, слишком терпко отзывается глубоко в каждом, заставляя сердца биться в унисон. она переплеталась чем-то болезненным, но в то же время вселяла надежду на счастливый конец. они верили в счастливый конец. последний такт отдается легким шумом в голове, и парни останавливаются, руки все так же в замке, а минхо все так же в руках чана.       — скоро все закончится. минхо не слышит или делает вид, но легко поддается за чаном, который тянул его за собой на диван. чан почти баюкает минхо у себя на руках, перебирая рыжие пряди. все это очень напоминало ему их детство, и от этого на душе теплее в десятки раз становилось.       — помнишь, как ты прибегал ко мне по ночам и мы так же сидели? я рассказывал тебе истории, а ты показывал мне новые выученные созвездия.       — и ты всегда говорил, что я самая главная звезда.       — так и есть. и я не перестаю убеждаться в этом каждый день. кажется, песня играет на повторе, задавая необходимую атмосферу, попрежнему задевая самые потаенные страхи и сомнения. те, что хранятся где-то глубоко, на периферии сознания. но тысячный раз глаза в глаза и сомнениям не остается места. звезды в глазах горят ярче блеклых островков неуверенности. пустоты заполняются, сшиваясь золотыми нитями доверия и заботы. призрачные паутинки становятся прочными нитями.       — спасибо, чан. минхо забывается в запахе любимого одеколона чана, который он сам и подарил ему. он забывается в теплых объятиях единственного родного ему человека. он растворяется в единственном своем человеке. в мыслях нет места завтрашнему открытию галереи. нет места миллионам глаз и ярких вспышек. есть только избитая мелодия, запах корицы и кардамона и рыжие локоны, которые блестят даже в кромешной тьме. во всяком случае чан видит это свечение.       — я на все пойду ради тебя, хо. чан растворяется в теплом прикосновении на лбу и скуле. минхо растворяется в чане. минхо до последнего будет надеяться, что чан не растворится в лучах рассветного солнца.