Отец и сын

— Может, довольно от меня бегать? Эрик появляется незаметно, откуда-то из-за угла особняка, и Питер вздрагивает, словно вспугнутый птенец. Питер и похож на дерзкого птенца, только научившегося летать и почуявшего свободу — со своей беспорядочной, непредсказуемой, реактивной манерой передвигаться, к которой невозможно привыкнуть. Эрик невольно вспоминает, сколько раз покрикивал на него за неожиданные появления за спиной или рядом. Да и вообще часто находил повод сорваться на парне. Будто чувствовал неладное. Неудивительно, что… — Ага, а потом ты меня вздернешь, как Логана, да? — Так ты боишься меня? Напрасно, мне за тобой не угнаться. И потом, в тебе нет металла. Совсем. — Это должно меня утешить? Пойду-ка попрошу Хэнка сварганить для меня сыворотку с кусочком Росомахи. — Неприятно острит Питер. «Вот черт.» «Не шути так с ним. Не шути. Не с ним. Не сейчас. Он столько раз пытался тебе сказать…» «Дерьмовая затея — снова быть отцом. Но ты — отец. Теперь он — часть тебя, твоей жизни, и ты должен его защищать. А любить? Ведь любить не должен…» Эрик разворачивает парня к себе за плечи, жмурится на мешающем видеть солнце, но держит крепко, не отпуская. Разглядывает долго миловидное личико сына, непослушные пепельные волосы, спрятанные за бейсболкой, подозрительные глаза, хитрый острый нос, славную улыбку — если бы она играла сейчас на губах. Эрик помнит — у его сына славная улыбка. Питер постоянно прикалывается и скалится над всем подряд. Сейчас же он непривычно серьезен. Изумлен. Напуган. И губы дрожат. Неужели, все еще боится его? Питеру удобнее разглядывать отца — морщинки лучиками разбегаются от уголков внимательных серо-синих глаз, а если присмотреться, можно заметить веснушки, неожиданно смягчающие мужественное строгое лицо. Питер не выдерживает: — Что ты так смотришь? Пап. Папа… Эрик резко выдыхает, когда слишком знакомое, слишком особенное для него слово больно вспарывает, разрядом прошивает насквозь сердце. «Да что ты за дерьмо, если больше не способен… ” Эрик думает о том, что на пепелище, зияющем в его душе на месте смерти дочери Нины вновь взрастить в себе отцовские чувства под силу лишь легендарной птице феникс. Не ему. Нет, не ему. Эрику страшно. Его захлестывает безумное счастье, и он перестает вообще что-либо понимать… «Пап, ну пап… пап!» — бьется в мыслях Питера глупое мальчишеское, темные живые глаза вспыхивают отчаянием, когда Эрик осторожно прикасается к нему — гладит по нежной юношеской щеке тыльной стороной кисти, затем ладонью. Осмелев, изучает обе щеки, лицо целиком, сдернув бейсболку, гладит по волосам. Питер позволяет. Питер сдает оборону в одно мгновение. Питер нежится в ласке и беззвучно плачет. Тихонько всхлипывает, шмыгает носом, матерясь про себя за позорную детскую слабость. Эрик широко и счастливо улыбается, смахивает прозрачные дорожки слез. Сына и свои. Обнимает, прижимает к себе изо всех сил и позволяет им обоим справиться с нахлынувшими чувствами. А после, когда они немного приходят в себя… — Прогуляемся? — Ага. — И не вздумай сбежать от меня, малыш. — Весело предупреждает Эрик. Обняв сына за плечи, решительно разворачивает к огромной, прилегающей территории особняка Чарльза, радующей глаз обилием ухоженной зелени, и мягко влечет за собой. Держа крепко, не отпуская.