Омут тихих дней

      Шото не помнит точный момент, когда это началось. Но помнит голос — едкий, шипящий, поселившийся в голове во время пикника, в окружении бывших Стражей. Компания выглядела счастливой: терапия пошла им на пользу. Подростки улыбались, чистили мандаринки, пили остывший чай, смеялись над чьими-то шутками, развалившись на подстилке в центральном парке. Монома предложил Шото шоколадное печенье — его мать испекла целую партию специально для встречи. И стоило только ощутить во рту приторную сладость теста, как Шото пропал. Пропало всё разом.       Тревога накрыла с головой. Спина покрылась испариной — не от жаркой погоды, нет. От чего-то куда более холодного.       Остался только он. Он, багровая пелена перед глазами, и голос, бьющий изнутри черепа тупой, но абсолютно реальной болью:

— Ты чувствуешь вину?

      Печенье во рту превратилось в безвкусную кашицу. Шото жевал, изображая удовольствие, пока внутри всё стремительно расползалось по швам — будто кто-то потянул за нитку, и шов пошёл. Он смотрел на Стражей и думал: они тоже несчастны, просто хорошо притворяются, чтобы не расстраивать близких. Наверняка чувствуют то же самое, что и он. Взгляд скользнул по лицам — задержался на Йо Шиндо, который, сам того не желая, унёс больше всего жизней просто потому, что его сила была чудовищной; на Киноко, когда-то проращивавшей споры грибов в теле задыхающегося изнутри Инасы Йоараси. Тодороки едва заметно вздрогнул, сделал вид, что всё в порядке, а голова гудела на одной ноте, будто внутри крутилась испорченная пластинка.

— Ты чувствуешь вину?

      Голос повторился ещё четыре раза подряд, с каждым разом чуть тише, чуть ближе — так стучит по вискам не мысль, а метроном.       Шото дышал неровно, уткнувшись в телефон — будто занят чем-то важным, лишь бы не смотреть на остальных, лишь бы дождаться конца встречи. В памяти сами собой всплывали фрагменты прошлого: они, послушные исполнители чужой «миссии», день за днём теряющие себя. Ярче всего запомнились ухмылки докторов Гараки и Сошио — эти лица снились чаще остальных. Шото был на пределе. Хотелось разрыдаться от давления, поднимающегося откуда-то из самого нутра, сорваться с места и бежать — но разве он имеет право? Только вернулся домой, в привычную жизнь, куда вернулась и она — его мать, которую он с трудом смог простить за детство. Пройдя через свой тернистый путь, Шото понял, насколько хрупка человеческая психика — и простил её, когда почувствовал, как материнское тело мягко прижимается к нему, а знакомый бархатистый голос над головой говорит: «Всё в порядке, Шото». Тогда, при первых объятиях после долгого отсутствия матери в их жизни, он и простил её окончательно.       Нет ничего важнее семьи. Я не должен срываться на них. Я не должен подводить их. Я обязан быть лучше — я не имею права быть таким. — …помните об этом, для вас я всегда на связи, ребятки!       Голос психолога вырвал Тодороки из сырой темницы тяжёлых воспоминаний. Тот уже поднялся с подстилки и добросердечно махал на прощание — молодой специалист в очках с синей оправой, неплохо знающий своё дело: сегодня у всех, кроме одного человека, настроение было отличным. Когда психолог скрылся среди прохожих, остальные засуетились, сворачивая плед и термосы — и эта суета помогла Шото очнуться, взять себя в руки и не испортить впечатление перед концом встречи. К счастью, подростки слишком любили шумно болтать между собой, чтобы заметить чужое молчание.       Дома Шото привык запираться в своей комнате — и ему разрешали это делать. Почти год жизни он провёл в клетке, куда врывались, когда хотели, или запирали, когда хотели; где его посадили на цепь и отгородили от настоящего мира. Никто больше не имел права отобрать у него эту простую возможность — закрыть дверь и немного побыть с собственными мыслями. Он был просто подростком, которому пришлось пройти через всё это.       Иногда он читал статьи о заточении Стражей — их разбирали журналисты, психиатры, случайные блогеры. Разглядывал фотографии бывших пленников и думал: они несчастны так же, как и он. Наверное, им тоже снятся кошмары, где они убивают по чужой команде, точно натренированные псы. Наверное, они так же тихо плачут в подушку по ночам, ощущая тяжесть неосознанных преступлений. Наверное, так же царапают себе руки, впиваясь короткими ногтями до мяса — лишь бы заглушить эту внутреннюю боль хотя бы на одну жалкую секунду. Все они — жертвы, думал Шото. Все, кроме одного. Шинсо бросил их тогда. Тодороки уже не помнил, в какой именно момент к нему впервые пришла мысль, что человек, который в итоге пришёл на помощь, на самом деле и был тем самым злом, которое стоит покарать.       Он мял губы зубами, до красноты, до тонкой трещины на нижней. Слёзы текли сами собой, он опускал веки — и снова оказывался там, в ненавистной Обители истины. Сошио грубо пинает его в рёбра, орёт, что Шото Тодороки — ошибка, что он должен сдохнуть. В голове стоит этот истерический визг, а следом — надменный взгляд светло-голубых глаз, искрящихся презрением. За что его ненавидят? Он помнит, как скручивался в комок от боли на холодном полу. Помнит, как Шинсо посмотрел на него тогда — с ужасом. А потом сделал вид, что ничего не было.       Ты знал? Ты всё это время притворялся? Шинсо… ты бросил нас всех. Обрёк на мучения, а сам сбежал — хах, к моему брату. Я ненавижу тебя. Ты бросил нас, и из-за тебя мы все страдаем! — Ты чувствуешь вину?! — голос срывается на дикий крик у него в голове. — За что?.. — шёпотом промямлил Шото, чтобы не услышал никто из домашних. — За что?..       Какую вину я должен испытывать?! Заткнись! — Ты виноват! Ты правда веришь, что это был не ты, а запрограммированный Страж?       Шото лежит в постели, смотрит в потолок остекленевшим взглядом. Шмыгает носом, размазывает по щеке жидкие сопли тыльной стороной ладони — тихая истерика всё никак не отпускает. Тело бьёт мелкой дрожью, мысли спутаны в один тугой ком.       Я не виноват. Это всё из-за Шинсо — он был сильнее всех нас, он мог бы остановить это раньше, мог бы помочь до того, как мы начали убивать. Он всё понимал, всё помнил — и всё равно предал. Делал вид, что хочет помочь мне. Зачем тогда так смотрел на меня? Зачем сбежал в тот день без нас? — Ты виноват. Ты — убийца.       Убийца… я убивал. Шото тянет руки вверх, в темноте разглядывая, как они трясутся. Зажмуривается, до скрипа стискивает зубы. Нет. Виноват только Шинсо, что бросил нас. А кого ещё винить этому помутнённому рассудку, если по-настоящему виноватых уже не достать? А Шинсо — вот он, идеальная мишень. Ему одному и досталась вся эта неподъёмная доля — быть виноватым. Всего за один-единственный факт: ему повезло выбраться из Обители истины первым, чтобы потом вернуться и спасти остальных. — Хватит, перестань, это не смешно… — тихо шепчет Шото, укрываясь одеялом с головой. — Я хочу спать. Заткнись и дай мне поспать.       Разве это нормально — говорить такое самому себе? — Ты уже убийца. Отомсти. Отомсти ему.       Тодороки сгрызает ногти до саднящей мясистой боли под кутикулой. Сон не идёт: он то возвращается в трезвое состояние, то снова представляет в деталях, как именно убил бы Шинсо. Понимает, что это ненормально — не спать по ночам, думая почти без остановки об одном-единственном человеке.       Шото Тодороки медленно сходит с ума.

*

      Как ему и было суждено, Шото поступил в ЮЭЙ. Сейчас май — первый учебный месяц, апрель, уже позади: Тодороки пришёл с опозданием из-за реабилитации в клинике. Его приняли, конечно — как ЮЭЙ может отказать юному герою, который так рвётся помогать обществу? После всего случившегося новое правительство страны объявило полную толерантность ко всем людям с причудами и без них: без действительно веских причин отказать в приёме на работу или учёбу стало невозможно. Шото сразу зачислили в геройский класс «А», и там, да и по всей школе, он познакомился со многими людьми.       После работы опытных психологов Тодороки поначалу вёл привычную жизнь, изо всех сил стараясь не думать о своей неприязни к одному конкретному человеку. Иногда получалось на удивление хорошо — по нескольку дней подряд он ощущал себя обычным подростком, беспокоясь о пустяках вроде опоздания на сеанс терапии или мучительного выбора вкуса пирожного на обед. Но огромная душевная рана так и не позволила по-настоящему принять случившееся. В какой-то момент Шото перестал контролировать поток мрачных мыслей — те переросли из абстрактных образов во что-то физическое: неосознанный селфхарм, короткие порезы и ссадины, которые он сам себе едва замечал. Он окончательно потерял нить собственного существования, загнав все прежние мечты в тёмный загон, который теперь охранял один сплошной негатив.       В ЮЭЙ Шото чувствовал себя чужим. Ещё до всего случившегося он не хотел учиться на героя, а теперь каждый день кожей ощущал липкие взгляды одноклассников: все знали, что Шото Тодороки — убийца, бывший Страж, соучастник великого преступления, пусть и не по своей воле. Это осознание рвало душу на части. Стоило кому-то задержать на нём взгляд чуть дольше нужного, как в голове тут же всплывали кадры: как он замораживал людей насмерть, как огонь калечил тех, кто уже не мог выжить. Тодороки боялся однажды сорваться — его выматывало человеческое лицемерие, и он не мог разглядеть ни в ком искреннего, настоящего друга, учитывая новые законы. Можно запретить отказывать в приёме на учёбу или работу определённым людям, но взгляды скажут за них то, что не скажут губы. Реакции, скованность, скрытая настороженность к тем, кого общество раньше не принимало, — всё это осталось прежним, просто теперь люди вынуждены прятать, что их тошнит от коллег или однокурсников; вынуждены делать вид, будто им приятно общение с теми, кого они бы никогда не выбрали в свою жизнь по своей воле. От этого Тодороки трясло до дрожи в коленях, и он боялся прислушиваться к внутреннему голосу — тому, что вечно нашёптывал: это возможно, ты имеешь право, чувство вины должно умереть, стоит только перейти черту. Иногда он позволял себе задуматься об этом, хоть и понимал — это бред.       Держался. До последнего.       Пока шла терапия, Тодороки умело прятал тревожность и ненависть — к себе и к Шинсо. Но, поступив в ЮЭЙ, слегка, совсем незаметно расслабился. Голос теперь звучал почти каждый день, порой — по несколько раз, грубый, с металлическим скрежетом, безжалостно возвращающий его сознание в те страшные дни.       Никто в общежитии не знал, что этот всеобщий любимец, красавчик Шото Тодороки, на самом деле по ночам плачет в подушку, снова и снова слыша одни и те же слова: — Ты чувствуешь вину?.. Вина. Вина. Виновен.       Я больше не я. Я виновен. Я убийца. От этих безумных мыслей голова буквально плавилась. Не помогала учёба. Не помогало ничего. Шото чувствовал, что медленно теряет контроль: обвиняющий голос становился громче и тяжелее с каждым днём. Тодороки оказывался там, где не хотел, говорил то, чего говорить не хотел. Он ослаб настолько, что временами позволял тёмной стороне брать верх. Порой ловил себя на мысли, что может создавать лёд левой рукой, а ненавистное отцовское пламя — правой. Тогда он и понял — дело плохо, в голове всё перевернулось с ног на голову. Это всё тяжёлые последствия «Evo-1», запустившего странные процессы в его юном, ещё неокрепшем теле. Эксперименты. Отголоски тёмного прошлого. — Со мной всё хорошо, — шептал он в пустоту, пытаясь себя успокоить.       Разглядывал своё отражение — жалкое, потухшее. Трогал собственное лицо, будто проверяя: это точно он? Закрывал глаза, гладил себя по волосам — так, как хотелось именно ему, и от этого становилось спокойнее. Ноздри раздувались в такт сбившемуся дыханию. В комнате был только он. Один — и кто-то ещё, кто избежал всего этого ужаса. И снова услышал: — Нет, не хорошо. Ты заслужил чувствовать всё это. Ты виноват, Шото.       Удар пришёлся точно в сердце — будто в груди уже пробита сквозная дыра. Тодороки вспомнил Шинсо. Нет — не «вспомнил». Тодороки твердил себе, что во всём виноват именно он. В этой комнате теперь были только Шото и Шинсо — будто тот сидел напротив, глядя, как и всегда, пусто и безразлично. Ни одной эмоции на лице — таким он его и запомнил. Эта чужая бесчувственность бесила до зубовного скрежета. Тодороки хотел, чтобы Шинсо однажды тоже почувствовал.       Например, боль — ту самую, которую медленно готовила для него тёмная сторона Шото. — Мсти. — Он был среди нас, он не мог нам помочь. Он пришёл, как только смог, он тоже пострадал! — Шото сорвался на крик, оправдывая того, кого ненавидел всей душой без всякой на то причины.       В дверь постучал одноклассник из соседней комнаты: — Всё хорошо, Тодороки? — Всё прекрасно… Шото, ты должен убить его. Убей — и я отпущу тебя, клянусь. Я уйду. Сделай ему больно — так же больно, как сейчас тебе, как всем остальным Стражам. Он живёт припеваючи, а ты обязан быть хорошим сыночком и учиться на героя, хотя сам этого не хочешь. К чёрту эту несправедливость! Тойя просто сбежал, бросил тебя, бросил вас всех. У тебя есть только я. И я прошу — разберись с Шинсо Хитоши. Ведь именно из-за него вам вернулись воспоминания.       Перед своим уходом, после последнего боя, Шинсо подошёл к каждому из Стражей и вернул им память — всё, что было стёрто и спрятано, — а заодно передал Всемогущему сведения о комбинации препаратов, способных смягчить синдром отмены после «Evo-1». — Шото, ты ведь думаешь, что было бы лучше не вспоминать? Пусть бы в голове осталось туманно — зато все эти ненужные знания не мешали бы нам сейчас учиться, правда? Убей его! Он сделал больно нам. Он сделал больно тебе! — Всё хорошо! — громко отозвался Шото и тут же зажал себе рот рукой, чтобы не разрыдаться.       Он задавил рвущееся наружу желание кричать и рухнул на кровать лицом в подушку. Нет. Ни за что! Убирайся из моей головы! Уйди — я сказал, уйди! И голос уходит. Тодороки снова становится просто Тодороки. В голове — тихо и пусто. Он выдыхает, садится за уроки. Знает: это ненадолго. Скоро всё повторится по кругу. А пока нужно успеть пожить собой.       Кажется, он уже привык. Привык, что иногда приходится кричать на самого себя — и соглашаться с идеей когда-нибудь отомстить Шинсо Хитоши за побег. За побег без Стражей, ведь из-за него они пострадали. Пострадали больше, чем он сам. Так думает Шото.

*

      Со временем Шото стал замечать, как одноклассники перешёптываются за его спиной — это подпитывало и без того разросшуюся паранойю. А второй Шото Тодороки, тот самый, что подначивал к мести, коварно и тихо прислушивался вместе с ним. Кажется, кто-то уже успел заметить, что выглядеть адекватным у него получается всё хуже. — Убей Шинсо, убей Тойю!       Шото тихо усмехнулся про себя. Придурок. Я не буду их убивать. Слышишь? Никого. Никогда. — Но ты ведь хочешь?.. Тебе ведь неприятно это слышать, Шото Тодороки? Ха-ха-ха-ха!       Заткнись! Пальцы вжались в виски, будто одним нажатием можно было заглушить этот шипящий злобный голос. Заткнись, заткнись, заткнись! — Сделай Шинсо Хитоши больно…       Прозвенел звонок с урока. Школьники высыпали во двор — довольные, шумные; кто-то бежал в соседний корпус, а кому-то повезло с окном в расписании — тем оставалось только доползти до кровати в общежитии и провалиться в сон на час.       Взгляд Шото зацепился за парня, который прошёл рядом. Знакомый до жути силуэт прошёл мимо по территории ЮЭЙ — рядом с одним из самых обсуждаемых учеников академии, Бакуго. Это ведь Идзуку Мидория — тот самый, о ком Шинсо когда-то невольно и совершенно случайно передал знания. 13 января, освобождая сознание Стражей, вбрасывая в них пережитый опыт, чтобы те наконец поняли и осознали, Шинсо не сумел до конца удержать свои силы под контролем — они были слишком безграничны. Заодно с нужной памятью в голову Шото попала и совсем ненужная информация: о каком-то Идзуку Мидории, который теперь учится в Юэй.       О том, кто дорог сердцу Шинсо. — Смотри! Смотри! Ты ведь понимаешь?..       Тогда, впервые увидев его, Шото ничего не понял. Ну второгодка. Ну идёт за руку с новым успешным героем — Королём Взрывокиллером. Что с того? А потом его накрыло густой волной мурашек, а на лице сама собой выступила безумная ухмылка. Шото Тодороки — тот, другой — глухо рассмеялся вслед уходящей парочке.       Никто не услышал и не увидел его, но сам он был отчего-то ужасно рад. В голове тут же всплыли и другие чужие воспоминания — как ощущается любовь, а следом — как ощущается страдание. Он оскалился сам себе, силой заставляя себя вернуться, вырываясь из хватки тёмной стороны, что медленно прибирала сознание к рукам. Его мотало из стороны в сторону — он уже безнадёжно запутался в собственных желаниях, действиях, мечтах.

*

      Иногда, лёжа на кровати в своей комнате, он задумывался: а чего же хочется от жизни? И тогда снова вступал этот ворчливый, въедливый голос: — Отомсти Шинсо… Я ненавижу его. И ты тоже.       В груди кололо. Пальцы ныли от боли — он и не заметил, как сжал кулаки добела. Снова плакал. Шото был раздавлен собственным вторым «Я» — более сильным, давно превзошедшим его самого. Он не уследил за тем моментом, когда после возвращения домой, после того, как всплыла история с исчезновением Тойи, из темноты начали подкрадываться первые тёмные мысли.       Он не то чтобы по-настоящему ненавидел Шинсо — просто уже не мог остановить это внутри себя. Теперь он сам ничего не решал: сознание будто заразилось чумой, гнилые язвы расползались по нему с геометрической прогрессией, выжигая остатки здравого рассудка, едва успевшего оправиться после почти годового отсутствия в привычном, свободном мире.       Теперь Шото буквально раскололо надвое. — Нет… нет… Я сильнее тебя… — и он боролся до последнего вздоха.       Но странное, порой двойственное поведение всё равно отпечаталось в памяти одноклассников и учителя Тошинори Яги, который вёл у них несколько предметов. То смех, то мгновенная мрачность, то бесконечные побеги куда-то в одиночество — всё это ставило под большой вопрос его психическое состояние. Всемогущий взял Тодороки на карандаш и отправил свои наблюдения Старателю по электронной почте: так, решил он, будет лучше для всех. Будет лучше, если Шото проверят ещё раз.       Когда Шото внезапно привезли в психиатрическую клинику на обследование, его внутренний демон сразу понял, что к чему. — Не вздумай себя выдать. Понимаешь же, что всё повесят на тебя? Что я уйду ненадолго, а потом снова вернусь? Я не оставлю тебя. Никогда не оставлю — пока ты не исполнишь свою заветную мечту. Шинсо Хитоши… Ты ведь мечтаешь его убить, правда? Тодороки, я хочу тебе помочь. Я хочу освободить тебя!       Тодороки надел маску — милое, доброе лицо, лёгкая улыбка. Я… давно уже так не улыбался. Он слишком долго разглядывал своё отражение в больничном зеркале — это заметил Нацуо: — Ну красавчик-красавчик, у нас же все в семье красавчики! Пойдём уже, — благо старший брат ничего не смыслил в человеческой психологии.       Когда его отвлекли от зеркала и он поймал себя на мысли, что промедление сейчас опасно, внутри случился долгий диалог с самим собой, в котором всё и решилось. Сидя в пустом кабинете, уже пройдя какой-то ненужный бумажный тест — отвечал наугад, будто нормальный человек, — он смотрел на собственные руки, опустив голову, и разговаривал сам с собой в ожидании ведущего психотерапевта.       Спрошу один раз: какая у тебя конкретная цель, после которой ты уйдёшь навсегда? Говори. Я больше не могу это терпеть. Я хочу жить как нормальный человек. Почему за одной проблемой всегда идёт вторая?! Тодороки вроде бы понимал, что именно с ним не так, — но свихнувшимся себя точно не считал. Этот диалог не вызывал у него никаких мрачных мыслей о самом себе. А что такого? Обычный разговор с тупым внутренним голосом, который твердит «убей того, убей другого» — что здесь ненормального? Сейчас он всё разрулит, и жизнь снова станет прекрасной. — Ты ошибаешься, Тодороки… Ты чувствуешь вину за своё прошлое. А знаешь, как люди отпускают прошлое? Разбираются с ним. Я знаю, что ты сам этого хочешь. Ты — это я. И мы вместе убьём Шинсо. Подумай над этим. Сделаем это — и твоей душе сразу станет легче. Я отпущу тебя. Я — твоя совесть, твоя вина. И я хочу, чтобы Шинсо Хитоши понёс ответственность. Почему он теперь живёт как обычный человек? Свалил за границу с нашим братом Тойей… Разве тебе не завидно? О, я вижу эту злость в наших глазах. Конечно завидно. И правильно. Шинсо Хитоши не заслужил той счастливой жизни, к которой пришёл. Точно так же, как мы не заслужили учиться в Юэй на героя — ведь ты и не хочешь быть героем. Чего ты хочешь, Шото?..       Шото по-прежнему не знает. Ему семнадцать, он учится в первом «А» классе, пока его ровесники уже во втором. Он чувствует, что отстал от жизни на целый год. Опускает веки, складывает руки в замок и терпеливо ждёт психотерапевта. Он подавлен. Он не знает, чего хочет, — и это главная проблема его психики. Не знал и раньше, а теперь, пройдя через все эти жестокие испытания, став убийцей, не знает тем более. Не знает, как найти душевный покой, как простить себя. Стражи уже простили себя и продолжают жить дальше, а он провалился в яму. Просто оказался позади всех. И тёмная сторона подсознания будто ухватила его за шиворот в тот самый момент, когда тело уже висело над обрывом, когда он уже думал о суициде, когда чувство вины стало невыносимым. Тогда оно и обрело форму — превратилось в голос, который одновременно бесил и дарил обманчивое чувство покоя, мотивацию двигаться дальше. Месть. Этот злодейский голос — тёмное «Я» — занял в сознании Шото место старшего брата, который уехал от них.       Я хочу… просто жить. Хочу посидеть дома и подумать о жизни. Хочу, чтобы ты ушёл — тогда я смогу мыслить трезво. Ты правда уйдёшь?.. — Только когда сделаешь свою часть, — голос до отвращения ехиден и скрипуч.       Дверь открылась — быстрым шагом вошёл психотерапевт, отодвинул стул, сел напротив и спросил, как он вообще. Пролистал несколько жалких листков с записями. Провёл ещё пару тестов — Шото отвечал не спеша, взвешивая каждое слово, действуя с холодным расчётом, лишь бы не попасться. Доктор прищуренно всматривался в эти два разных глаза — серый и голубой, — пытаясь разглядеть хоть что-то, что выдало бы внутреннюю бурю. Шото боялся: вот-вот скажет, что Шото Тодороки — псих и маньяк. А он не хотел быть таким. Он просто согласился сам с собой когда-нибудь убить Шинсо, только и всего.       Небольшое одолжение самому себе. Что в этом такого?