Омут тихих дней

      Самоконтроль стал самым важным навыком, которому Шото научился, читая статьи в интернете вместо школьных учебников. Он быстро сменил тактику: из странного типа превратился в доброжелательного, милого всеобщего любимца. Шото — как ни странно — начал пользоваться собственной внешностью и любовью девушек. Стал дружелюбным, общительным. Дома, закатывая глаза, отвечал всем своим «друзьям» на предложения погулять, отвечал на комментарии под постами и фотографиями, давал советы или просто выслушивал чужое нытьё. Настоящим он оставался только там, где его никто не видел, — в своей комнате. В ванной, где оставлял улыбчивую маску на тумбе у раковины, а в воду погружался уже голым и раздражённым. Потом стирал ладонью пар с зеркала и смотрел в собственные безразличные глаза — серый и бирюзовый. В голове звучало: — Ты так прекрасен. Но ты чувствуешь вину. Поэтому…       Да-да, я не забуду об этой просьбе, заткнись уже. Милая мордашка скалит зубы собственному отражению, закусывает губу. Шото рассматривает старые шрамы на ключицах — те самые, которые когда-то сам расцарапал в Обители истины с грубой, отчаянной силой, — и вспоминает, как это было больно. Как упрямо отращивал ногти, прятал их длину, лишь бы оставить эти отметины. Шинсо, а у тебя есть шрамы? У тебя они есть? И Шото знает ответ: конечно есть. Кроме телесных — ещё и тонна моральных, покрывающих всю его совесть без остатка. Шото касается кончиком языка нижней губы. Думает о Шинсо и сам не понимает почему. Кусает губу до боли. Прекрати это делать. Прекрати! Это мерзко! — Ты мерзкий… ты… ужасный, прекрати! — срывается на голос Тодороки. — Но я же так ненавижу его… — внутренний голос не перестаёт проецировать перед ним силуэт Шинсо.       Это только злит и смущает Тодороки. В дверь стучат — он раздражённо отвечает встревоженной сестре Фуюми, что всё в порядке, и он скоро выйдет. Зажмуривается, чтобы перестать видеть за спиной знакомое лицо Хитоши, распахивает глаза — снова один. В ванной душно, зеркало опять запотело, отражение расплывается. Шото одевается и идёт просить отца заварить ему чай. Мать он об этом попросить больше не может — как бы ни простил её. И пить горячий чай он тоже не может до сих пор.       Прошло чуть меньше полугода обучения — пролетело со скоростью света. Для Тодороки время давно стало условной единицей: он не подвластен ему, просто живёт ради одной цели, к которой неспешно движется. Шото жаждет освободить сознание от своей тёмной стороны и до сих пор не знает, когда именно убьёт Шинсо Хитоши и при каких обстоятельствах. Но знает точно — сделает это.

*

      Изуку Мидория остаётся истинным фанатом всего супергеройского и чужих причуд даже теперь, когда сам обзавёлся причудой долголетия, и в свой выходной приезжает на спортивный фестиваль, довольный и оживлённый. Просто посмотреть, поизучать, поболеть за кого-нибудь. Бакуго, как назло, снова позвали на какую-то миссию во время стажировки — он теперь часто отлучается с учёбы, зато начал сам зарабатывать, чем немало тешит своё эго. Возвращаясь домой и отсыпаясь сутки, он зовёт Мидорию на свидания и скупает для них всё, что только вздумается. Деку не особо важно материальное — ему важно присутствие Каччана рядом, — но теперь они иногда выбираются за пределы Мусутафу: на гик-мероприятия, большие концерты или просто посмотреть страну. Уже съездили несколько раз, и Деку каждый раз был по-настоящему рад. Сейчас он сидел рядом с двумя одноклассниками, вызвавшимися составить ему компанию, и комментировал происходящее на поле боя. Завидев Тодороки, Мидория оживился: он знал о Стражах всё — и пока те числились пропавшими без вести, и позже, когда те вышли в свет и сами опровергли все нелепые слухи о себе честной правдой. Тодороки, по мнению Изуку, был по-настоящему интересным человеком.       Сейчас Шото был звездой ЮЭЙ: спустя месяц молчаливой борьбы с собственным внутренним злом он додумался нацепить маску милого парня. Мидория лично видел, как тот помогал девушке нести тяжёлый ранец, или как терпеливо помогал однокурсницам выбрать напиток из вендингового автомата, а один раз даже поймал на себе его улыбку — и уголки губ сами дрогнули в ответ. Изуку думал: у Тодороки наверняка непростая судьба, такая же непростая, как и у остальных бывших Стражей. И, зная не понаслышке, каково это — пережить подобный удар, решил, что будет болеть именно за Шото.       Фестиваль начался.       Он шёл долго: интересное вступительное задание в этот раз сильно отличалось от прошлогоднего, много ярких поединков, много необычных причуд. — Первогодки в этом году уж точно не хуже, чем в прошлом, — эта фраза на арене звучала едва ли не чаще всех остальных.       Первый бой Тодороки получился по-настоящему захватывающим. Шото одним движением обрушил на всю арену огромную ледяную стену. Едва сдержал безумную ухмылку, когда решился на это. — Ох, ты правда сделал это. Шото, ты такой… Мы такие! Мы лучшие! Мы — победители! Не останавливайся, Шото. Смотри, все они в шоке! Посмотри же на свои труды!       Тодороки накрыло флешбеком: белые коридоры научных лабораторий, которые он когда-то заморозил вместе с людьми внутри. Ноги подкосились, но он удержался на ногах — просто до крови прокусил щёку изнутри. Пульсирующая боль отдалась в правой скуле, во рту разлился металлический привкус крови. Шото улыбнулся — ненастоящей, лёгкой, спокойной улыбкой. Пришедшая поболеть за младшего сына семья Тодороки громко захлопала, особенно Фуюми — та была искренне впечатлена силой брата. — Пап, а ты переживал! Смотри, как он уделал этого парня! — восторженно воскликнула дочь, широко улыбаясь отцу. — Да, братишка могёт! Мамина причуда тебе тоже не хухры-мухры! — Нацуо обнял мать за плечи. — Нацуо… прекрати, — женщина с подозрением покосилась на сидящего позади мужа. — Рей, они правы. Твой лёд прекрасен — как и ты, — он смущённо отвёл взгляд обратно на арену.       Дети, давя смешки, толкнули друг друга в бока и снова уставились на брата, а Рей почувствовала, как у неё вспыхивают щёки. Она вернулась в дом Тодороки в тот же день, когда сын приехал из реабилитационного центра, — вернулась ради Шото. В глубине души всё ещё слишком злилась на мужа: они общались исключительно как соседи по одному дому. Когда она впервые снова переступила порог, а детей не было дома, она разрыдалась, бродя по родным комнатам — так громко и надрывно, что успокоить её смогли только объятия мужа. Она боялась его: это он запер её в психиатрической лечебнице, довёл до нервного срыва, до полного психического истощения, буквально сломал её изнутри. И она бы никогда не поверила в искренность его раскаяния, если бы не букеты — её любимые цветы, которые он время от времени привозил в клинику. Ей не говорили, от кого они; цветы просто появлялись в палате. Сначала она рвала их в истериках, раскидывала лепестки по полу, ломала стебли и выкладывала из обломков на столе иероглиф «непрощение» — пока таблетки понемногу не смягчили её ярость. А потом она просто стала подходить и вдыхать этот свежий, живой запах. Кажется, тогда Рей Тодороки и простила Энджи — находясь далеко от него, в безопасной тишине палаты. А когда пришло время жить вместе снова, оказалась к этому совершенно не готова: они по-прежнему спали в разных комнатах, не целовались — разве что изредка позволяли себе короткие объятия, раз-два в неделю. Но такова была расплата Энджи Тодороки, и он это осознавал и принимал. Старатель был согласен на что угодно, лишь бы семья снова стала целой и счастливой — сколько бы дней на это ни понадобилось.       Вернувшись домой после разговора с Даби, Шото рассказал отцу о Тойе. Они долго это обсуждали, а после сообщили остальным — и, наконец, самой Рей, которую эта новость подкосила: её первенец, её Тойя всё это время был жив. Просто сбежал. Просто оставил их и не вернулся. Старатель уже вернул домой Шото, вернул даже Рей — оставался только Тойя, и Энджи уже поставил себе эту цель. Жить вместе — вряд ли, Тойя давно взрослый мужчина со своей жизнью, — но хотя бы иногда навещать их? — Убей его, хах!       Шото стоял напротив одноклассника, чья причуда позволяла менять форму тела на звериную, — но, скованный льдом, тот не мог и пошевелиться. Хочешь, чтобы я тебе помог? Разморозил? Шото медленно надвигался на него. Ну не-е-ет, тебе меня не одолеть. Меня здесь никому не одолеть. Я выиграю у всех вас. Я сильнее вас всех. — А ты вошёл во вкус!       Заткнись, ну… — Ну же, подними руки, сдавайся, — Тодороки стоял вплотную к противнику, выдыхая изо рта клубы ледяного пара. — Ну ты и страшила всё-таки… Улыбнись, будущий герой! — парень улыбнулся и поднял руки в знак поражения.       Над ареной разнёсся сигнальный писк — матч окончен. А Шото не улыбнулся. Помрачнел. — Будущий герой? Это же издёвка. Понимаешь, что он просто прошёлся по тебе? Он знает, что ты натворил в прошлом. Ох, бедный Шото!       Улыбнуться. Надо просто улыбнуться, ну же! Улыбайся! Шото поднял голову — маска вернулась на лицо в последний момент, ровно тогда, когда камера взяла крупный план. Зрители умилялись этому милому лицу вкупе с невероятной силой Тодороки. Изуку выкрикивал имя Шото, размахивая бело-красным флажком. Экран показал сектор, где сидел Мидория, и, уходя с арены, Шото заметил этот кадр на большом экране. Внутри что-то щёлкнуло. — Смотри, это снова он! Мидория Изуку, да?.. Ах, дорогой сердцу Шинсо человек… Ты же понимаешь?       О самом Изуку Шото ничего толком не знал из памяти Хитоши — только то, что тот был частью его прошлой жизни и, видимо, хорошим другом. Всякий раз, вспоминая образ Шинсо, Тодороки испытывал внутри странное, противоречивое чувство — целиком из гнева и ярости. Пока он шёл по длинному коридору спортивного центра, уголки губ мелко дрожали. Мидория Изуку въелся в его память намертво. — Месть. Месть. Месть.       Тодороки сидел один в комнате ожидания, дожидаясь следующего поединка. Сжимал кулаки, скрипел зубами. Назойливый голос сегодня разошёлся не на шутку. — Убьёшь его? Давай. Сделай ему больно. Ты ведь понимаешь, что наш Шинсо — сверхчеловек, чувствующий чужие эмоции? Понимаешь ведь?.       …что если сделать больно Мидории, Шинсо непременно объявится — и тогда я смогу отомстить? — А ты умный малый.       Ты — это я. Шото безумно расхохотался, осознавая, насколько жалко всё это выглядит со стороны. А голос смеялся вместе с ним. Сейчас он ненадолго притих.       Финальное сражение выпало против ученика параллельного класса — того, чья причуда позволяла растягивать тело или менять форму конечностей. Шото так и не понял, как тот вообще дошёл до финала со столь слабой причудой, но был готов забрать победу. Только вот сам не заметил, как с первым же сигнальным звонком уже лежал на земле, стянутый чужой рукой, обвившейся вокруг него не хуже верёвки. Противник уже готовился вышвырнуть его за черту, но Тодороки не понадобилось много времени, чтобы выйти из себя. Левая половина тела вспыхнула жестоким жаром, обжигая противника всерьёз. Тот тут же разжал хватку и заметался, соображая, что делать дальше: единственным его шансом на победу было среагировать быстрее, до того, как Шото пустит в ход огонь. Он опоздал. — Смотри-ка, он тебя лапал, ха!       Ну заткнись же… — Убей его за это, ха!       Заткнись! С по-настоящему безумным огнём в глазах Шото рванулся к сопернику, обрушивая на него столп пламени. Так же, как со льдом в первом раунде, он не стал мелочиться: зрители охнули хором, глядя на этот исполинский огненный поток над полем. У Деку буквально отвисла челюсть — он ещё яростнее заскрипел карандашом по тетради. Одноклассники рядом с ним застыли в оцепенении. Огненная волна медленно опускалась вниз, а микрофоны на трибунах трещали и плавились от раскалённого воздуха. — Сдайся, — Шото слегка прикусил губу, чувствуя, как разливается по телу сладкое превосходство.       А как не почувствовать его, когда внутренний голос нашёптывает такие вещи? Когда он хвалит его так, как никто и никогда не хвалил? Признаёт. Поддерживает. Понимает. — Сдаюсь, — парень пытается поднять руки, но пламя лижет запястья, и он приседает ниже, чтобы огонь не подпалил короткие синие волосы. — Эй, Шото… Сдаюсь! Хватит!       Когда огонь начинает жечь по-настоящему, боль и страх берут верх — противник теряет контроль и бросается вперёд, на Шото. Тот в ответ выращивает вторую огненную стену, замыкая их обоих в раскалённую коробку — туда, куда не достают камеры и где их никто не услышит. — Помнишь, Шото? Это страх. Страх в чужих глазах прекрасен. Хочешь увидеть его ещё?       Парень кричит от боли — пламя жадно облизывает его тело, сжигая спортивную куртку и майку дотла. Воздух внутри огненной клетки густеет от запаха палёной ткани и измождённого пота. — Хочешь увидеть страх ещё раз?.. Вот этот самый страх. Ох, — голос внутри слишком взволнован, — а страх в глазах Шинсо, который вот-вот откинется от ужаса, — хочешь? Хочешь?       Шото не понимает почему, но тело бьёт крупная дрожь, а губа оказывается закушена почти до крови. Он краснеет — и не от пламени. — Хочу… — признаётся Шото самому себе.       Огненная тюрьма расходится, и зрителям открывается совсем другая картина: Шото уже разыгрывает безупречную истерику, будто его силы вышли из-под контроля сами по себе, держит обмякшее тело противника на руках и умоляет медсестру прибыть как можно скорее. Он изображает искреннее раскаяние, будто всё это — лишь трагическая случайность. Плачет, выглядит подавленным. Целительница сделает своё дело — но след, оставленный в сердцах зрителей, выжжен там навсегда. Особенно в сердце Мидории, который одновременно и восхищён, и в ужасе от того, на что способны ученики ЮЭЙ.

*

      Конечно же, интернет не был бы интернетом, если бы в тот же вечер никто не написал о разбушевавшемся Шото Тодороки. Учителя ЮЭЙ, прочитавшие эту статью, были оскорблены: они-то знали, что Шото Тодороки совсем не такой. Прилежный ученик. Пережил огромную травму, вернулся к обычной жизни — конечно, после всего, что с ним делали, с его причудой могут случаться сбои. Но это первый подобный случай, и они надеются — единственный.       А небольшой клуб счастливчиков, вырвавшихся в нормальную жизнь во Флориде, узнал об этом происшествии лишь спустя пару недель — слишком много забот навалилось на новом месте. Шинсо было не до новостей, а Даби вообще не подозревал о существовании какого-то там фестиваля. Но когда в рекомендациях у Даби вылезла статья с лицом Шото и оскорбительным заголовком, парня понесло. Весь вечер он расхаживал по огромной гостиной перед остальными и громко высказывался, какие же суки эти журналисты и чтоб они все горели синим пламенем в аду. Тенко с Ацухиро были заняты своим — уткнулись в ноутбук, отбирая фотографии для дизайна меню. Тога с Твайсом дурачились, примеряя новую униформу для будущего заведения. Спиннер, как обычно, сидел в стороне от остальных, уткнувшись в приставку. И только Хитоши, изображая живой интерес, а на деле проклиная собственную эмпатию, впитывающую каждую частичку чужой злости, молча тянул джин с тоником через трубочку. — Они там совсем охуели, да? — Да, — равнодушно кивнул Шинсо. — Блять, разнесу их всех! В смысле — мой брат… того? — в голове Тойи всплыли слова Шинсо, брошенные ещё в самолёте несколько месяцев назад: что-то про «Evo-1», якобы способный со временем провоцировать психические расстройства.       Но Даби разглядывал ту самую фотографию — Шото держит обгоревшее тело и плачет над пострадавшим соперником. И думал: нихуя его брат не псих. Раз плачет, раз сожалеет — значит, в нём осталось человеческое сочувствие. — Хитоши, слышь… — Тойя сел рядом. — Он что, мог свихнуться так быстро? — Ты слишком переживаешь для человека, который оставил своё прошлое позади, — Шинсо гипнотически всмотрелся в Даби. — А сам-то! — парень скрестил руки на груди.       Тога, услышав это, тихо хихикнула, подозревая об истинных чувствах Хитоши. Шинсо сглотнул, залпом допил остатки коктейля. Внутри снова поднялась волна лютой ненависти. Сердце будто стиснуло чужой рукой. Опять? Да сколько можно?!       Даби ещё раз попробовал вернуться к разговору: — Да, знаю, но… Ты не мог бы глянуть там, по своей особой связи? Просто разок — как он вообще? — Нет. Я больше не лезу в прошлое. Ни в своё, ни в чужое, — голос Шинсо прозвучал категорично.       Тойя обиженно кивнул и ушёл к лестнице — подниматься на второй этаж, в свою комнату, чтобы продолжить переживать там в одиночестве. А в гостиной по-прежнему царил уютный шум и гам: включённая на вечер гирлянда переливалась разноцветными огнями, домашние пальмы в кадках покачивались от сквозняка из открытых окон, из чьего-то ноутбука тихо играл рок, а Тога с Твайсом мило кружились в неуклюжем танце. Когда Шинсо впервые увидел, как выглядит Твайс без маски, на секунду поймал себя на мысли, что тот напоминает одного из докторов Обители истины. Но Джин Бубайгавара оказался куда лучшим человеком, чем Сошио, — не совершил ни одного убийства за всю жизнь, если не считать тех, кем приходилось кормить Химико, которая успела стать по-настоящему дорога его сердцу и заполнить в нём давнюю пустоту.       В груди снова кольнуло. Шинсо нервно нахмурился — решил, что эта волна лютой ненависти долетает до него от самого Бакуго Кацуки. Больше ведь не от кого? Изуку не стал бы так сильно его ненавидеть, в этом Шинсо был уверен. Хотя ещё немного такой ненависти в свой адрес — и она снова утянет его назад во времени, к приятным воспоминаниям об Изуку, а там и сорвётся сам, поедет в Мусутафу разбираться с этим блондином. Шинсо ведь ясно сказал тогда: «всё». Хватит. Теперь Изуку не его. Но он всё равно вспоминает — как бы ни хотел отбросить эту мысль.       С переездом Шинсо с головой зарылся в работу: искал будущих сотрудников, разбирался с финансами, ездил по сомнительным организациям и мероприятиям для богатых людей, добывая деньги на их общую мечту — небольшой ресторан азиатской кухни, которого им здесь так не хватало и который будет кормить людей честно. Тогу Химико поставили на учёт как нуждающуюся в донорской крови — теперь она спокойно приходила за своей порцией в больницу, больше не набрасываясь на людей, как на аппетитный кусок мяса.       Казалось бы: работа, заботы, обустройство на новом месте — за эти неполные полгода всё должно было улечься, а старые раны затянуться. Но Шинсо, оставаясь один в своей почти пустой комнате, которую сам не хотел загромождать лишними вещами, кутаясь в мягком белом одеяле, был неспокоен. Воспоминания всплывали сами собой — о нём. О том, как когда-то в Обители истины, на короткие мгновения возвращая себе рассудок, Шинсо закрывал глаза и представлял на своих плечах чужие руки — не свои. Хотя точно знал: там, в те дни, Изуку быть не могло ни при каких обстоятельствах. Теперь Хитоши был свободен и одновременно заперт. Заперт в собственной голове, ведь только так и мог хоть немного побыть с Изуку. Глаза Шинсо то и дело вспыхивали изумрудным — особенно когда в сердце отдавалась чужая злость. Он грешил на Кацуки: врагов, кроме него, у Шинсо не было. А стоило вспомнить Кацуки, следом тянулись и нити памяти об Изуку — натягивались настолько туго, что Шинсо оставалось только одно: довольствоваться собственным разыгравшимся воображением.       Шинсо проецирует в своей голове, как рядом ложится Изуку. Шинсо даже знает, как он сейчас выглядит, и ему для этого не нужно смотреть на его новые фотографии — мозг продумывает всё сам — каждую деталь. Например… веснушки у Мидории стали более яркими, потому что сейчас скоро будет конец лета, а в это время солнце в Японии агрессивнее всего жарит всех своим ультрафиолетом. Шинсо видит, как Мидория ложится рядом, под его телом матрас с простынями мнётся, и всё выглядит так реалистично. У Шинсо дрожат веки, но он не открывает их,: в его воображении, здесь и сейчас, они могут быть вместе сколько угодно. Шинсо скучает… Безумно скучает по Мидории и жалеет, что отпустил его. Что попрощался с этой давней мечтой.

— Ну так забери его, просто похить, один раз живём! — сказала однажды Тога, узнавшая, что чувства Хитоши всё ещё столь пламенны, как и раньше.

      Парень хмыкает, представляя, как Изуку обнимает его. А на теле будто остаётся отпечаток руки Изуку, для него всё очень натурально. Шинсо тяжело выдыхает, чувствуя, как напрягается всё тело. Мидория поднимает голову к его лицу, тянется, чтобы поцеловать, и Шинсо даже чувствует, как пушистые тёмно-зелёные волосы касаются его лица. Шинсо крепко хватает простыни и зажмуривается ещё сильнее, распахивает глаза, которые переливаются всеми цветами радуги.       Осознавая свою сильную возбуждённость, громко выдыхает в пустоту комнаты: — Блять…       Это уже перебор. Нет, так не пойдёт. Не пойдёт… Хитоши Шинсо всё равно думает о Изуку и не может заснуть. А в это время, на другом конце земного шара просыпается Мидория, готовясь к новому учебному дню в ЮЭЙ. Парень просыпается с приподнятым настроением, всем улыбается приветливее обычного и ощущает, будто его очень сильно любят. Мидория набирает сообщение о своей любви к Кацуки, и думает только о нём.

*

      Из-за случившегося на спортивном фестивале Шото на несколько дней уехал домой. Там никто не заговаривал об этом — щадили психику сына и брата. Тодороки наслаждался отдыхом и… тишиной? Неужели всё это время был лишь голод, лишь потребность в чужой боли? Неужели? Голос молчал уже два дня, и Шото начал думать, что здоров. Будто избавился от собственной скверны, от груза своего тёмного «Я». Перед зеркалом он осторожно всматривался в отражение, пытаясь понять: это точно он? Поправлял причёску, ровнял пробор надвое. Смотрел в собственные глаза — и всё расплывалось. Уходил от зеркала, лишь бы ненароком не навредить себе ещё больше, не увидеть там кого-то чужого. Уходил и с головой погружался в какое-то аниме — наконец-то отрываясь от всех своих проблем.       Посмотрел две серии. Улыбался шуткам, расслабился впервые за столько напряжённых дней. Шото Тодороки — тот, настоящий, — неужели вернулся? Слегка сутулясь, но совершенно свободно сидел за столом, отправляя в рот орешки в карамели. Для Шото Тодороки всё было в порядке. Теперь всё в порядке.       А потом, будто по щелчку, голос перекрыл собой всё. Множественный. Грубый. Шипящий. Их будто стало много сразу. Из-за этого шума Шото перестал слышать звук сериала. Выключил компьютер, замер, глядя на письменный стол. Паника накрыла с головой — тело колотило и трясло. Слёзы текли сами собой, хотя лицо оставалось неподвижным, ни один мускул не напрягался. Голос звенел без остановки, слова не разобрать — или всё-таки разобрать?       Вина. Опять… опять ты! Сколько же вины! Всё сплошная вина! Я виноват, виноват! — Ты почувствовал, да?       Вот так, ни с того ни с сего, Шото Тодороки сорвался с петель. Немая истерика с потоком слёз, нервно выдираемые пряди недавно уложенных волос, царапанье предплечий до крови — точь-в-точь как когда-то в Обители истины. Медленно доходящий до сознания ужас — от того, что он всё-таки поддался тайным тёмным желаниям, что покалечил другого ученика, — разодрал его грудную клетку в клочья. Сердце колотилось как бешеное, хотелось вырвать его голыми руками, лишь бы это прекратилось. Слёзы попадали прямо в рот, от напряжения потекла слюна. Тихо, неслышно — лишь бы никто не услышал за дверью. — Ты чувствуешь вину, да?       Перестань! Умоляю!       Голову сдавило изнутри с такой силой, что казалось — не успеешь моргнуть, как она лопнет. Руки Шото сами собой изверглись огнём и льдом одновременно — он в ужасе уставился на них, из последних сил стараясь удержать контроль. Дома нельзя ничего ломать и крушить. Нельзя. Что тебе надо? Что?! — Это не я. Это ты.       Что?! Я — это я?! Да, я — это я! Что, блять?! Шото напрягся всем телом и зажмурился. Причуда разом остановилась. Он тёр ладонями мокрое лицо, тёр глаза и не хотел их открывать, боясь увидеть то, что натворил. — Соберись, тряпка. Это не я. Это только ты.       Но я… это ты. Шото тихо, нервно захихикал, переводя взгляд на своё отражение в зеркале. Волосы торчали во все стороны — неопрятно, спутанно, белые и красные пряди перемешались между собой, будто отражая тот же беспорядок, что творился теперь и внутри него.       В тот день Шото понял: у него окончательно едет крыша, и себя нужно срочно взять под контроль. Он приказал себе не высовываться, больше не трогать своё чувство вины и не упрекать себя. Пообещал, что обязательно отомстит Шинсо — но потом, когда придёт время. А сейчас им обоим лучше объявить перемирие и вжиться в роль законопослушного гражданина. Внутренний голос усмехнулся — и продолжил преследовать Шото, но уже не так настойчиво. Тодороки постепенно возвращал доверие окружающих, вёл себя мягко и добросердечно. И только оставаясь наедине с собой, вглядываясь в расплывающееся отражение в зеркалах, он безумно ухмылялся — так, что были видны все зубы. Потому что Шото Тодороки был нездоров и оставался сломанным всё это время. Он продолжал ненавидеть и вспоминать Шинсо, мечтая когда-нибудь убить его собственными руками — или причудой, не всё ли равно. А чувство вины, время от времени вырывающееся наружу, было довольно таким Шото Тодороки — и питалось его негативом, точно червь-паразит.