Домик белобокий

      Осень Наружность подсушивает. Вместо тёплых лучей солнца — лишь отблески, вместо радости от листопада — тоска, привкусом свинца осевшая на зубы. Кусает холодом за косточки детей Расчёсочников. Девочки в блестящих ветровках, пальцы обхватывают тонкие шнурки мешков для сменной обуви. Девочки спешат, вперёд, залезть в свою ячейку и накормить младшего братца. Мальчики идут развязнее, куртки из синей мембраны на спине с пыльными разводами. Мальчики шумят, ругаются, бросают рюкзаки. Ветер сдирает капюшоны с голов, морозит мочки ушей. Наружность оказывается очень вёрткой — аллеи изгибаются, дома поворачиваются под прямым углом и целуются балконами. Солнце исчезает с неба рано, качели пустеют ещё раньше. Одиноко болтаются, пока из крайней квартиры доносится крик. Наружность скучна и однотипна — дома не раскрашивают, везде серость. Листья жгут волокно асфальта, ложатся на ещё зелёную траву. Сминаются, хрустят под шаркающими кроссовками и цокающими каблучками. Серые лица домов как манекены под плёнкой. Ни потрогать, ни узнать. Выжженные надеждами трупы, отражают шарик солнца в стеклянных глазницах. Плачут опавшей, белой мозаикой, её подбирают дети. Суют в карман, шмыгают носами. Среди детей, плачущих домов и заходящего солнца, сидит Рыжий. Сгорбившись, проглядывает все дворы насквозь, делая вид, что ничего не видит. Его тоже не замечают, или деликатно делают вид, что скамейка пуста. Женщина, ритмично отбивающая дробь каблучками по тротуару, думает: «боже, что за идиоты делают себе тату на лице?». Рыжий хмыкает, потирает щёку. Роза алеет, добавляет в этот серый, с примесью жёлтого, мир капельку красного. Яркого, как кровь, едкого. Площадка перед подъездом становится неприлично улыбчивой, пестрящей. Её серые соседи скалятся, серая глыба дома за спиной суживает глаза-окна. Лицо Рыжего чуть высовывается из капюшона. Роза будто размахивает шипами и кричит: «это я тут всё разукрашиваю, посмотрите, как красиво!». Но её танца никто не замечает, всё стремятся к двери, отдающей свинцом. Красного больше нет, он рассеивается от запаха ключей и сумок. Рыжий немножко втягивает голову в капюшон — подальше от целлофана, рук, поспешных выводов. Розовая обёрточная бумага слетает с Наружности, обнажая серые массивы. Слетает с каждым морганием, с каждым открытием свинцовой двери. Шуршит ткань, Рыжий заползает поглубже в куртку. Ни нового, ни старого себя не чувствует. Очки разбиты временем, а в гавайских рубашках холодно. Здесь всегда безумно холодно, даже тёплая вода плачет инеем. Остаётся что-то среднее между Первым — заточенным в белых стенах и кареглазым, Вторым — утопшим в блеске очков и прыгающим. Третий — погребённый под серостью вершин домов, невозможностью бега и громкого смеха. Замёрзший, закостеневший, ключи от ячейки примерзают к холодным ладоням. Хочется найти ключ тёплый, где-нибудь под лавочкой. Сотканный из хрустящей листвы и воспоминаниях о лете — действительно тёплом, не охлаждённым составляющими Расчёски. Но никак не получается.       В ячейке не лучше. Дорога до неё зелёная, яркая, кричащая «улыбнись!». Ступеньки сбиты по краям, Рыжий идёт медленно. Он не любит лифты — железные пасти и узкое пространство, ни вздохнуть, ни подумать. Зато любит деревянные двери — плотные, не обшитые тканью. Из тоненьких полосок дерева, скреплённые прозрачным клеем. Он похож на сахарный сироп, отдаёт атмосферой цирка. Ключ хрустит в скважине, дверь отпирается со скрипом. Внутри ячейки такой же холод, как на улице. Темнота обволакивает каждый комодик и тумбочку. Сквозь окна в комнатах проползают оставшиеся лучи света, но их слишком мало. Бледные прямоугольники, а вокруг темень непроглядная, возможно, что-то или кто-то ещё. Стены тонут во мраке, к ним присоединяется куртка Рыжего. Белёсые полоски света грустно ложатся на диван, тельца углов. Углы сохраняют в себе секунды весёлых вечеринок и одиночных гостей. Таких, которые точно знают, зачем и почему они здесь. Которые одобрительно косятся на диван — широкий, сейчас со смятой простынёй. На диване когда-то сидят, сложив руки на груди или перед собой. Смеются. Иногда лежат, щурясь и сгибая пальцы ног. То один, то двое, может и третий стоять в сторонке. Но сейчас на нём никого, только пыль. И Рыжий, с поскрипывающим корсетом. Он с трудом улавливает положение стрелок за стеклом дешёвого будильника. Даже под одеялом холодно — до тупого покалывания в коленях, до сиплого кашля. Рыжий смотрит на осень — такую гадкую, в то же время загадочную. Кашляет, перебивая крик из-за стены.       Сейчас дети за стенкой уже просматривают на кровати, но впереди уроки. Исписанные неровными каракулями черновики, чистые тетради в прозрачных, или немного синеватых обложках. Тёмные корпуса ручек, шарики, смазанные чернилами. Взгляд в затылок и подзатыльники, слипающиеся ресницы. Сверху дети уже спят — обоим ещё далеко до уроков и спешных походах по изгибающимся аллеям. Но они уже знают об этом, и ждут. То ли с нетерпением, то ли с медленной, нарастающей паникой. Такой, которая может разнести весь город в щепки, но принимается за радость. Рыжий вздыхает. В детстве, когда белые стены смыкаются над маленькой рыженькой головкой, про всё это рассказывают, как о главной мечте. О чём-то далёком и несбыточном, лёгким, как утренний сон, сладким, как вишнёвый пирог. Оказывается же фантиком от конфеты, без кусочков сладкого на липкой поверхности. Рыжий тянет руку, пару раз вилка шнура бьётся о пластиковую поверхность розетки. На третий раз вилка попадает, в глаза ударяет жёлтый свет. Лампа старая, украденная у свинцовых дверей одной тёплой зимой. Или холодной весной, Рыжий уже не помнит. Он зажмуривается, считает синие круги на жёлтом пространстве. Лениво открывает глаза, когда их число переваливается за дюжину. Тени прилипают к углу комнаты, что за спиной Рыжего. Толпятся там, изгибаются, ворчат. А свет лампы успокаивает, перед лениво двигающимися зрачками летают пылинки. Или бабочки. Тени кусают друг друга и скалятся, смотрят, как поблёскивают застёжки корсета. Рыжий может снять его, но не снимает. Подгибает пальцы на груди, они оказываются мягкими как тесто. Губы деревенеют одновременно с веками, глаза потихоньку закрываются. Под кожей летают синие пятна, красные переплетения линий, похожих на вены. Кружатся, складываются в клетки, расщепляются ярким, жёлтым светом. Рыжий слышит, как дышит. Со свистом, перебивая копошения и разговоры на улице. Трещит крылышками мотылёк и цокает по поверхности стеклянной лампочки. Медленно, лениво передвигая лапки. Пытается взлететь, шелестит, Рыжий слышит, как у него получается. Он летит вместе с мотыльком, но не бьётся о сетку. Летит дальше, сквозь кирпич и стекло, сквозь блестящие поверхности коротких ветровок и детские формочки для игры в песочнице. В то же время лежит на кровати, успокаивается под тёплым светом, а она нос ему приземляется пылинка.       Рыжий лениво открывает глаза, сон растворяется между ресниц. У него ничего не болит, и он стоит. Корсет можно снять, но Рыжий забывает про него. Он крутится, оглядывается, всё в бешеном темпе, не верит. Он в домике — белобоком, родном, таящим множество воспоминаний. Вокруг него сомкнулись белые стены — такие же, как в детстве. Только эти лишены углов. Эти стены не давят, смотрят на обитателей и внешний мир с улыбкой, не сжимаются. На стенах есть шрамы от отвалившийся извёсти, одни напоминают реки, другие — неровные поля. На шрамах виднеются следы скотча — от альбомных листов с записями, чтобы ничего не забыть. Или оставить напоминание другому обитателю домика. Керосиновая, кем-то зажжённая лампа качается под потолком, по стенам плавают поломанные тени. Рыжий смотрит на прыгающий огонёк в лампе — пламя не расскажет, кто его зажёг. Но Рыжий догадывается. Дом округлый, лампа висит над столом, стоящим в центре. Стол — как король, хранитель секретов и прадед чертежей, рисунков. Некоторых растений, которые успешно переживают пересадку на зелёной клеёнке. Рыжий барабанит пальцами по столешнице — тот же звук, как у кукушки. Только на вопрос теперь отвечаешь сам. Ошмётки воспоминаний — смазанные, склеенные дешёвым скотчем, залитые липким морсом, — здесь оживают, расцветают. Около входа два окна, а под ними — кипы бумаг и книг, связанных бечевкой. Рыжий помнит, как читает в одном из запылённых томов про предков теперешних самолётов. С хрупкими крыльями, перекладинами, с двумя посадочными местами. Не то что сегодняшние бледные машины — народу много, глаз тоже, но ничего не видят. После чтения Рыжий чертит чертежи самолётов, которые никогда не полетят, положив большие листы на зелёную клеёнку. А сейчас стоит, заслоняет ностальгическую улыбку пальцами. Растения зелёными лапами обвиняют пыльные стопки бумаг. Надёжная защита, королевская армия. Чуть дальше стола виднеется умывальник. И зеркало, висящее над раковиной. Домик в целом складный, удобный, умывальник с зеркалом — как огромная шутка. Такая смешная, что от неё хохочешь и хохочешь, не можешь остановиться, даже когда стрелкам часов твой смех надоедает. Рыжий подходит, кладёт ладоши на бортики раковины. Кожу прожигает холодом, глаза — белизной. Смотрит в отражающую поверхность — она овальная, а от неё идут деревянные «лепестки». Разукрашенные кусочки фанеры, предусмотренные для того, чтобы рисовать улыбку на детских лицах. Большие, разноцветные, привинченные к стене. На каждом лепестке есть пластиковая вешалка для полотенец. В красном, синем, зелёном и лиловом пластике покачивается отблеск лампы. Зеркало как цветок, а в середине Рыжий, строго смотрит на своё отражение. Глаза не бегают, волосы не растрёпанны. Даже роза на щеке выглядит так, будто наточила свои шипы. В зеркале у Рыжего есть очки, а в домике — нет. Отражение пару раз дёргается, как на поверхности воды. Зеркало серебрится, лучи света не проникают сквозь него. За поверхностью — едва различимая тень, отпечаток не забытого, важного. Отражение чуть темнеет и хищно улыбается. Обнажает зубы, стоит секунду, не двигаясь. Дёргается и хохочет — так рьяно, злобно и наигранно. Хороший актёр, стекло дрожит, извёсть в испуге слетает со стен. Рыжий ждёт — он знает этот трюк, ему нестрашно. Лампа раскачивается, кажется, даже пламя начало хохотать. Вместе с пламенем басом смеётся стол, ему забавно, а извести страшно. Отражение тычет в стеклянную поверхность пальцем, но не может пробить. Тупо ржёт, чертит неровные буквы на стекле. «Кем ты стал?!». Отражение смеётся, но Рыжий видит отблеск зависти за стёклами очков. Медленно кивает, грустно потупляет взгляд. Вскоре отражение рассеивается. Зелёные стёкла медленно растворяются, показываются настоящие глаза. Те моргают. Прошло. Рыжий чуть поворачивает голову, осматривает альков¹. Своды арки всё те же — статные, отливают слоновой костью. Кровать небрежно заправлена, над ней серебрятся крупицы пыли. То их видно, то нет. Рыжий смотрит на потолок — тот самый загадочный во всём домике. Крыша конусообразная, вытягивается как шпиль. Кажется, протыкает своим кончиком небо, тьма затекает под потолок, оседает на стенках. Без звёзд, с едва заметной примесью синевы. Рыжий смотрит на тьму долго. Так что уже и звёзды проникают под потолок, и шея трещит от боли. Он разминает её, поворачивается налево. А там бледная стена разукрашена всеми цветами — алым, ярким жёлтым, приятным оранжевым, винным, цветом молока и угольно-черным. Гобелены. Они прилеплены к стене то скотчем, то булавками. Их много, большая часть лежит неровными стопками на полу. Рыжий садится на корточки около незаконченной работы. Он помнит бледные пальцы и переплетения нитей. Тёмных — синих и зелёных, и ярких — рыжих. Рыжий перебирает нити в руках, аккуратно, вспоминая. Опускает голову вниз, то ли плачет, то ли посмеивается. Накатывает волнение, слова «придёт» и «не придёт» на чаше весов. Рыжий оглядывается, хочет обнять всё — от клеёнки до светлых стен, прижать к себе и расцеловать. Домик — как многодетная семья, стены и крыша — родители. Гобелены, стол, альков — складные, послушные дети. У каждого своя изюминка (и плевать, что изюм — это нечто засохшее). Зеркало, умывальник — а-ля «в семье не без урода», главные мишени для едких взглядов и закатывания глаз. Семейка принимает к себе ещё одного брата — Рыжего. Он радуется — до дрожи в кистях рук, до беспокойства в глазах. Доходит до окна, засунув руки в карманы. Сквозь кружевную занавеску видно стёкла, но Рыжий решает убедиться. Да, закрашены в насколько слоёв, братья-близнецы древесного угля. Белые рамы белеют, словно шрамы, рубцы от счастливого детства. Перекрёсток. Тот, что разъедает память до основания своим образом, пригревает в объятиях и не желает отпускать. Не после выхода из ареала могильных стен, не после выпуска. Никогда. Рыжий кивает окнам, они приветствуют его в ответ. Очков нет, но всё равно узнают. Домик отлично подходит для колдуний, но никак не для вожака Крыс. И этим Рыжий малость гордится. Тишина в домике с привкусом ванили. Рыжий решает прогуляться, в потёмках сознания думает «встретить». В доме нет углов, но двери есть. И они режут не хуже самых острых бритв, если замешкаться.       Воздух влажный, пахнет росой, дождём и мокрой древесной корой. Рыжий спускается по каменным ступенькам — их три, не наступить бы на правый край последней, он сколот. Рыжий отходит, осматривается. Тёмные тени ночи повсюду, тушат огонь на макушке, скрывают татуировку. Но Рыжий прекрасно всё видит, глядит на домик из-за плеча. Снаружи он выглядит компактнее и более закруглённым. Домик похож на толстенький чайник в роще тонких, как ножки фужеров, деревьев. Тёмных, с тонкими листиками, сливающимися в одну тёмную дымку. Так же он напоминает гриб — немного раздутые, белые бока, концы крыши загибаются небольшими навесами. А верхняя часть острая, как у пирожных. Кровля отливает лиловым с пятнами, а может и шахматной клеткой, или любой расцветкой с пятнышками. Или крыши может вообще не быть. С рассветом обернется диковинной птицей и улетит к птенцам — легко, ведь никто не обрезает ей крылья. Ветер шумит в листве, тревожно перебирает ветки. «Берегись, чужеземец, скоро что-то будет!». Ветерок, видимо, ещё молодой, не знает старожил. Под кроссовками шуршит листва и трава, лодыжки лижут холодные порывы. Пахнет настороженностью и ледяной водой. Домик стоит прямо у самой дороги — фонарей нет, но виден крестообразный перекресток. Дорога песчаная, но рядом нет сельских домов. Только деревья, стройные тёмные фигуры. Легко качающиеся, общающиеся шёпотом. Настороженная армия, если что, может закидать шишками или нашептать такое, что затылок поседеет. Домик окружён забором — низким, из редких деревянных колышков. Калитка не заперта — знак, что сегодня в домике томится ожидание. Рыжий не помнит, как отпирает калитку, не утруждается вспоминать. Глядит на перекрёсток — тот одновременно молчалив и болтлив, приветствует Рыжего оскалом. Запускает тревожность под рёбра, ветер нажимает на ели и сосны, как на клавиши пианино. Нажимает на уши Рыжего — не так сильно надавливая, но нашёптывая что-то. От его тихой песенки кажется, что у домика отрастают брови, и он хмурится, сердится; и деревья более злобные. Рыжий сглатывает, решает, что пройдёт.       На участке с домиком есть колодец — неровный и древний, такой, что про него можно сказки писать. О водяных, кикимор и злых духов. Стенки колодца слеплены из крупных валунов, жирно промазаны серым скрепляющим материалом. Они выставляют бока на обозрение луны, Рыжий подходит и прижимается к ним коленками. Ладоши медленно опускаются на неровный край. Камни холодные, немного шершавые. Вода в колодце кажется тёмным зельем, прогнившим болотом. Такое не то что выпьешь, понюхаешь — и поминай, как звали. Рыжий глядит на воду, и в отражении видит, как сзади что-то блестит. Не вровень со спиной, а выше. Тёмная дымка туч расступается, и показывается луна. Гордая, величественная, по королевски бледная. Статная, освещает домик, ворота, перекрёсток — пыльные дорожки с вкраплениями щебёнки. Светится в отражении воды, Рыжий видит свой силуэт. Чёрный, с упёртыми руками. По воде проходит рябь, отражение Рыжего дёргается, края чёрной фигуры разъедаются волнами. Рыжий поднимает голову — ветер прокатывается по волосам. Рыжий выпрямляется, глядит на центр перекрёстка. Видит тени, медленно двигается к ним.       Дороги плоские, следы на них ложатся вровень с пылью, но ветер умеет смешивать и путать их. То присыпает нужные отпечатки, то наоборот, обнажает совсем не те. Рыжий видит круглые вмятины от трости, слышит шёпот деревьев. Луна рассеивает темноту, серебристым светом обрисовывает пейзаж. Вот дороги, подобны кресту, вот Рыжий на их перепутье. Усталый, но немного воодушевленный после встречи с домиком. Серебристый свет ложится на лицо — бледные веснушки и татуировку. Та начинает краснеть, искриться в серебристом сиянии. Роза — веве2, тайный знак, понятный лишь друзьям, знакомым с детства. Мигает красным огоньком в серебристом воздухе перекрёстка, зовёт, призывает. Словно дёргает за ниточку колокольчика у кого-то над ухом. Ветер накатывает, а в месте с ним и дурное предчувствие. Рыжий вспоминает песочницы — уродливо покрашенные, с пылью, а не песком за деревянными бортиками. И детей, кричащих в них, так правдоподобно изображающих веселье. А из окон домов на них глядят грустные глаза матерей. Рыжий потупляет взгляд, колокольчик звонит всё чаще, рьяней; в центре перекрёстка виден яркий огонёк. Не всем, а только тому, для кого он светит. Рыжий смотрит на луну — и свет превращается в жиденький дымок, с едва видными вихрами. По перекрёстку проносятся тени — Рыжий вспоминает тёмную комнатку и пыль. Её столько, что можно собрать антропоморфные очертания, причём сразу нескольких людей. Теней много, Рыжий пытается уследить за каждой, как родитель за тройняшками. В ушах шорох от птичьих крыльев, скрип двери, а под корсетом бьётся сердце. Рыжий что-то кричит, раззадорено машет руками. За жестами и криками не видно неожиданных слёз, они немного тушат красный огонь татуировки. Привычка. Сердце — пружина, покрытая ржавчиной от того, что Рыжий скучает. Так долго и беспробудно, роняя слёзы на бесконечные феврали и октябри. Рыжий крутится, крутится, потом останавливается и утирает лицо. Шмыгает, ведёт плечами, а следом ухмыляется. Оборачивается, упирается в Стервятника. Жёлтые глаза осматривают лицо, пристально, медленно скользя взглядом. Искрят нежностью под вуалью загадочности. Пальцы ложатся на яркую розу, Рыжий замирает. Тишину прорезает шёпот, сорвавшийся с губ Стервятника. «Я скучал». Рыжий шепчет: «я тоже». Стервятник, как всегда, при параде — в чёрном, начищенные кольца и набалдашник трости блестят. У Стервятника кожа цвета молока — бледностью с ним поделилась его подруга, Луна. Стервятник смотрит — прожигает, но не насквозь. Видит чуть глубже оболочки, об остальном догадывается. На пальцах остаются чужие слезинки, а воспоминаний о них уже нет. Есть улыбки, шёпот радости и неловкие касания ладоней. Рыжий замёрзает от ветра — руки покрыты фиолетовыми разводами. Стервятник аккуратно обнимает его за шею и ведёт в сторону домика. Гравий хрустит под тростью, а от руки на спине тепло. Рыжий тараторит, смеётся. Стервятник улыбается, добро и беззлобно.       Домик встречает двоих, дверь не высовывает острое нутро углов наружу. Всё радостны — встречаются, обнимаются, часто используют слова «давно» и «виделись». Стервятник в плаще, а под плащом — склянка. Стекло и желтоватая жидкость блестят в свете лампы. Ром, Рыжий облизывается. Стервятник любит смотреть на огонь в лампе — в глазах пляшут очертания пламени, формой сходи с каплями. Тонкие пальцы обхватывают бутылку, распределяют малую часть содержимого в два стакана. Ловко, глаза не смотрят на руки, следят за огнём. Рыжий говорит, что Стервятнику идут чёрные водолазки. Тот поднимает бровь, прячет лицо за стаканом. Рыжий мнёт зелёную клеёнку. Медленно переминает краешек, рассказывая хорошие новости. Чуть позже подключается Стервятник. Рассказывает о брате, о новых порядках, о различиях и сходствах. О головной боли и косичках, их связи. Стервятник такой нежный, волшебный, утончённый — не взглянет лишний раз с неопределённой эмоцией, не крикнет. А скулы режут пространство, режут и сердечко Рыжего. Хочется протянуть руку, дотронуться, ощутить в самых кончиках пальцах знакомое покалывание. Чтобы рассечь спокойствие в глазах, увидеть в них волнение. Редкое зрелище — видеть, как Стервятник капельку, но волнуется. Словно думает: «что дальше?», «как дальше?». Идёт разговор о сказках, услышанных в тёмные и растянутые ночи. Разговор прерывается касанием — секунда, Рыжий стаскивает одно кольцо. Кладёт пальцы поверх освободившейся кожи, лениво поглаживает. Беседа идёт, но Стервятник улыбается не из-за шуток. Рыжий легко массирует пальцы, трогает изгибы между ними. Речь Рыжего обрывается, когда он чувствует губы на коже. У Стервятника они горячие — как костёр с трещащими поленьями во влажном лесу. Рыжий с приоткрытым ртом, с ломающимся карточным домиком внутри головы. Каждая карта — мысль, они разлетаются, падают вниз с грохотом, как у водопада. Стервятник вкладывает Рыжему в пальцы зажжённую сигару. Аккуратно, не глядя в глаза. Она тлеет, едкий, почти не видимый дымок щекочет Рыжему нос. В стакане тихо переливается ром, как растопленный мёд. Им и пахнет сигара, пальцы, краешки стакана и Стервятник. Он суживает губы, закусывает нижнюю. Отпивает, о чём-то думает. Ставит стакан на стол, в роме виден отсвет орнамента клеёнки. Рыжему тепло. От Стервятника, глядящего так смущённо, немного заигрывая. От рома, обволакивающего внутренности тёплой плёнкой. От сигары в пальцах, от запаха горения табака и чуть горьковатым привкусом на губах. По лампе ползёт какое-то насекомое, пыль ютится на обложках книг, стоящих около входа. А Рыжий млеет, и медленно, до боли нарочито медленно, тянет руку. К пальцем Стервятника, чтобы стянуть все кольца — к чёрту побрякушки и холод металла, Рыжий хочет согреться. Стервятник будто не здесь, не обжигается от прикосновений чужих пальцев, не массирует ладонь. Рыжий спокоен — времени у них вагон, а тягучее тепло внутри приятно размазывается по телу. Домик молчит, Рыжий и Стервятник тоже молчат. Здесь они снова дети — один уже не в трауре, а в своём привычном цвете, другой в жёстком корсете. Дети в бледных стенах, среди подушек и пыли, среди жалостливых взглядов и блистеров от таблеток. Среди улыбок и шкурок от апельсинов. Подросшие дети, которым никогда не станут маленькими бледные стены и сонные мечтания. О беге, о полях и разбитых асфальтированных аллеях, о крике, срывающим горло. Ввысь, вперёд из корсета и забора, в мягкие облака. Столешница медленно уезжает от ребят — ни к чему она, когда рядом родные, тёплые руки. Ладоши Стервятника пахнут табаком, они ложатся на щёки Рыжего. Тот спешно вдыхает дым сигары — ореховый привкус бьёт по зубам, приятно. От сигар в лёгких поселяются бабочки. Касаются стенок своими бархатными крыльями. Пальцы у Стервятника тоже бархатные. Рыжий обнимает Стервятника, неловко и неудобно, целует так. Понимает, что нелеп, ничего не может с собой поделать. А Стервятнику нравится — ухмылочка и расслабленные взгляды как доказательства. Губы покрыты ранками, и они такие сухие. Сигара греет пальцы, а Рыжий не отпускает Стервятника. Так интересно — водить языком по каждой ранке, слизывать с губ капельки рома. Стервятник такой тёплый, весь, от прядок волос, лежащих на плечах, до судорожных выдохов. Они робко вклиниваются в миг после поцелуев. За окнами темно и холодно, ветер шелестит в чёрной листве. Дом наблюдает за своими детьми. Видит, как те тушат сигары поцелуями, разжигают друг друга. Как закатывает глаза Рыжий, как долго моргает Стервятник. Рыжий в пьяном дурмане слышит щёлканье застёжки корсета. Стервятник хватает его за рёбра. Рыжий охает, Стервятник ослабляет хватку. Перекатывается между рёбрышками кончиком пальца, потирает изгибы. Рыжий выплывает из тела куда-то далеко, ничего не давит на верхний позвонок, никто чужой, нелюдимый не смотрит. Только покалывание под коленками, тёплые пальцы, очерчивающие изгибы татуировки. Сбивчивый шёпот, писк напастей и лёгкой осенней грусти. Прикосновения и поцелуи её разъедают, она шипит где-то внутри, умерщвляется. Стервятник сжигает её до уродливых железных конструкций — металлолом, а Рыжий плавится. Пляска сомкнутых губ на кадыке, ключицах, чуть ниже. Своды алькова не давят, Стервятник тоже. Подносит стакан к губам, своим и Рыжего. Тот не бурчит, ему нравится — лежать, вариться в тепле одеял и чужого тела. Он уже не знает, зачем пьёт, ведь перед глазами всё и так кружится. Двое детей со взрослыми игрушками, занятые взрослыми вещами. Дом смотрит на них и смеётся шуршанием листвы за закрашенным окном.       С утра слышен запах синяков. Домик неожиданно принимает в свою семью углы. Он больше не похож на шар, из которого можно вылететь пулей. Теперь он что-то среднее между квадратом и кругом. Стервятник оцарапывает руку об один самый настырный угол — младший мальчик в огромной семье, у которого и старших, и младших, и братьев, и сестёр навалом. Стервятник не шипит, с трудом находит выход. Крыльцо и ветер смеются. Над водолазкой, одетой левой стороной наружу, и слишком помятыми лицом. Стервятника пошатывает. Он спускается, чуть не падает. Трость выручает, отбивает медленный ритм по гравийной дорожке. Рассвет горит, и запах гари впитывается в растрёпанные волосы. Стервятник выходит, прикрывает за собой калитку. Подушечки пальцев останавливаются на шпингалете. Пытаются впитать весь его холод, оставить в закрытом положении. Трудно, глаза смотрят на колодец. Оцинкованное ведро стоит подле, двойник солнца в его боку имеет форму расплывчатого полукруга. Всё вокруг, но главное ведро, смеётся. «Что, хромой, уходишь? А мне уходить-то не надо, хоть я и не могу уйти, но мне-то этого не надо! Ха-ха!». Стервятник медленно поднимает руку со шпингалета и идёт прочь. От домика, похожего на гриб, от его обитателя. Который так мило спит, посапывает. Который до дрожи любит ром, орехи, и так красиво курит. Который не любит очки и осень, бетонные оправы городов. Стервятник уходит, чёрный край плаща пачкается в пыли. Хрустит галька, трость оставляет следы. Ровные круги, но вычислить по ним владельца ни у кого никогда не получается. Стервятника зовёт Лес, зовут стрелки, и, конечно же, брат. Последний немного посмеивается, но никто его не слышит, кроме Стервятника. В домике сопят, переворачиваются на другой бок. Через решето рёбер сыплется пепел, остатки от грусти и боли. Стервятник вздыхает, заходя на тропинку под хлюпанье насквозь промокшего мха. Ветер перестаёт растрёпывать волосы, а перед глазами маячит картинка рыжих прядок на фоне закрашенных окон и кип бумаг.