Гьёлль

Sarah Schachner — The Fate of East Mercia

***

Пахнет опавшей листвой и сгнившей пшеницей, смолой и пеплом, сотней пожаров, и я иду по ним, и шаги мои тихи. Как по мосту Гьялларбру в башмаках Хель, как по железной траве Ярнвида — под венец и в царский дом. Их раболепное «королева» так не похоже на звучное «ярлскона», холодит бритый висок. Здесь несвободны даже власть имеющие, народ ведущие за собой. В свете факелов я вижу тени кинжалов и раздвоенные языки змей. В моей земле мало змей. Даже тех, что приняли обличье человека. Я вижу их всех раньше, чем он. Рысьим слухом, зрением ворона, пресекаю нить их судьбы кривыми ножами норн. Вижу, как проявляется метка Хель на их лбах в тот момент, когда назревает заговор — солодом в бочке. Царство Скрывающей ждёт их, я лишь ускоряю прибытие. Освальд не знает, как я это делаю — а я знаю. Освальд не спрашивает, и я никогда не скажу. Как кружила вьюга за крепкими стенами, хохотала совой, кусала щиты; как кричала мать, измученная родами первыми, себя забывшая в кольцах боли. Как увидела моё лицо впервые вёльва — и исказилась в судороге, в чаду очага хлеща рваной юбкой из шерсти: «Мёртвая она! Мёртвая!». В такт качались сердоликовые бусы на впалой груди… Как сторонилась меня потом, соколиной Фрейе молясь о защите, держа руку на жезле из кости. Будто внутри меня уже проросли грибы, опутали тело, рассеяли плоть, обнажив корпус. Не увяли ещё мои цветы, Кольфинна вёльва, так и хотелось окрикнуть, не пожрали сердце грифы, чего же ты убоялась, спакона? Нет на мне сырого поцелуя Хель, не будет и на тебе, пока не иссохнешь совсем, став посмешищем молодости. Я ведь вижу их всех, понимаю, став старше. Признаётся мать, встречая меня из первого набега, за хмельной чашей: обвилась вокруг шеи моей три раза та петля, что соединяла наши тела. Могла пересечь холодные воды Гьёлль ещё младенцем, упокоиться в руках Модгуд, что несла бы меня мимо кустов бузины — но застыла над той рекой, между двумя мирами. Ни минуты не пустовал мой рог в тот вечер, губы не просыхали от мёда. И кружились воспоминания алыми соцветиями, брызгами крови, тёмными клеймами полумёртвой на ещё живых людях. Клеймами, что были созвучны с сажей внутри меня. На заре я приказываю одному из людей ярла состричь мои волосы. Вздыхает натужно, берясь за нож; не останавливаю, пока половину головы не сбривает совсем. Иссиня-чёрные пряди щекочут плечо, теперь свободные, теперь чужие. Половина чёрная, половина белая. Каждого убитого в честном бою, унесенного валькириями, ушедшего к Ран, уснувшего вечным сном — помню. Нет жалости во мне, поросла паутиной и мхом, распалась мертвечиной; есть только тишина, холодная, как воды Эливагара. Недаром имя мне — Вальдис, «богиня мёртвых». Не могло быть иного имени для той, что пришла в Мидгард неживой и взошла на престол королевой. Я правлю будущими покойниками, верша судьбы тех, кто близок к плющу и костям. От меня пахнет сладко — разложением, гноем и пылью, палыми яблоками и дикими сливами Англии. Освальд не слышит, но чует Кольфинна, древняя как ночь, со звёздами в глазах. «Не выносить тебе, ярлскона», шипит, и жжётся углём, «по золоту вдвоём уйдёте, как и должно!» Пытается предотвратить то, что написано в судьбах, проросло брусникой и тисом. От вёльвы пахнет полынью, и я просто целую её в лоб, запечатлевая на челе знак той, что прячет. Чужда сострадания и ненависти, над всеми уговорами и страхами. Делаю то, что считаю нужным, что давно ждало, с ледяным равнодушием королевы. Половина живая, половина мёртвая. Жива та половина, что ещё не сошла в мир. Мёртвое тело неспособно зачать — так говорила сутулая вёльва. Но се: вот я иду по октябрьской листве и несу в себе живое дитя.