Наследники трона

После коронации Эрика он потерял счет времени. В темнице было холодно и очень сыро. Где-то вдалеке без перерыва капала вода. Равномерно. Кап-кап-кап. Сука, кап. Он кутался в обрывки, оставшиеся от одежды, пытаясь согреться и привыкнуть к царящей в подземельях Амбера темноте... На этой мысли он усмехнулся — темно теперь будет всегда. Об этом уж Эрик позаботился. Король Эрик Первый. Корвин скривился и зашипел от боли, пронзившей выжженные глазницы. С момента ослепления прошло... черт его знает уже, сколько дней, и боль самую чуточку ослабла, притупилась. Или он к ней банально привык. Говорят же, что люди ко всему привыкают, а в жилах принцев Амбера течет королевская кровь. Они на порядок сильней и выносливей прочих. Принц Амбера... Корвин втянул носом вонь, доносящуюся от ямы в углу и гниющей охапки соломы, которая тут ему заменяла кровать. Шикарная обстановка! "Как ты мог поступить так жестоко, брат мой?" Гримаса исказила сведенный судорогой рот, и он почувствовал металлический вкус своей крови. Должно быть, пересохшие губы лопнули вновь. Кружки воды, что ему раз в сутки (или реже) выдавали через узкое оконце под дверью, организму катастрофически не хватало. "Как мог ты?.." Наивный вопрос, учитывая, что ради манящего трона Вечного города каждый из них сделал бы все. Без исключения. Если бы он сам одержал над Эриком верх, вряд ли оставил бы брата в живых. Слишком опасно. Все равно, что держать на привязи голодного дикого зверя. Обозленного, каждый миг готового сомкнуть свои зубы на твоем горле. Возможно, Эрик даже проявил милосердие, оставив в живых того, кто смог пробиться через всю защиту, преодолеть Арденский лес и провести войска по Колвиру в самое сердце Янтарного королевства. И пусть он в конце концов был разбит, но так далеко никому не удавалось продвинуться прежде. Корвин мог бы гордиться, наверное, вот только был брошен гнить заживо в подземельях — беспомощный и слепой. И даже проклятие, которое он обрушил на Амбер в миг, когда раскаленное железо коснулось глазниц, не приносило ему облегчения. Хотя лорд Рейн во время своих кратких визитов в темницу довольно красочно описывал уродливых чудищ, что принялись вдруг нападать на королевство. Дни и ночи слились для Корвина в одну полосу, которая, он знал это точно, не закончится, пока он тут не издохнет. Да и тогда, возможно, его бездыханное и давно сгнившее тело обнаружат только годы спустя. Или вовсе забудут. — Гори ты, Эрик, в аду, — шептал он, скрючившись на жестком подобии ложа, вспоминая удобную кровать в покоях замка. Свою и другую, на которой он никогда не должен был оказаться, но которую делил несколько раз со своим ненавистным врагом. — Как же я тебя ненавижу! — кричал он в отчаянии, и слабый голос эхом отражался от каменных стен и, должно быть, уносился до конца подземелий, терялся в самых дальних их уголках, не смолкая месяцами, годами. — Не больше, чем я сам ненавижу себя. Чем ненавижу тебя. Проклятый мальчишка. И дернул черт тебя связаться с Блейзом?.. Я не мог... Не мог сделать иначе, — услышал он раз прямо за дверью горький сорванный шепот и сжал кулаки. Он знал, точно знал, что Эрик — этот ненастоящий король, самозванец — не пришел бы в темницу, не спустился бы в эту зловонную дыру, чтобы стоять и слушать бессвязные выкрики брата-калеки, которого сам же изуродовал и упек сюда. Это галлюцинации, не иначе. Наверное, следующим пунктом станет визит малышки-Дейдре или самого Оберона, ведущего (чем черт не шутит?!) величественного единорога в поводу с судным камнем, раскачивающемся на белоснежной шее. — Сгинь! Достаточно того, что ты не даешь мне покоя в моменты забвения. Сгинь! Ненавижу тебя! Лучше бы ты убил меня, Эрик! Но, должно быть, для тебя наслаждение видеть, в кого я тут превратился. Жалкий калека. Отвратительный, грязный, убогий. Наверное, со своими наложницами ночами ты вволю потешаешься надо мной, — он запустил железной чашкой из-под воды в стену напротив, и та загрохотала, подпрыгивая по острым голым камням. — Если бы я мог убить тебя, Корвин. Поверь, ты перестал бы дышать в тот же миг. Но я не могу представить этот мир, наш с тобой Амбер, когда в нем не будет тебя. Не могу. Как и звать к себе в покои наложниц. Уж слишком хорошо помню те редкие ночи, когда ты оставался у меня до рассвета... Этот шепот — ломкий, сухой — проникал прямо под кожу. Этот шепот — высшая мера сумасшествия, что захлестнуло его в этой темнице, искалечило разум. — С каким бы наслаждением я сейчас сдавил бы твою шею руками и чувствовал бы, как ты прекращаешь дышать. — Может быть, так было бы лучше. Может быть, это и решило бы все? Раз и навсегда между нами. Корвин, брат мой. "Корвин. Корвин. Блять, Корвин, да... Да, вот так..." — эти хрипы родом из прошлого, которое не вернется. Прошлое, выжженное навеки в мозгу. Зарубцевавшееся в страшные раны вместе с тем, что когда-то было глазами. Глазами, что могли видеть, как брат над ним наклоняется, тянется жадно. — Пожалуйста, убирайся, — попросил он так жалко, так, сука, беспомощно. Ладно. В конце концов, Эрика здесь не было никогда. В конце концов, это — плод воспаленного разума. Призрак, порожденный им же самим. — Убирайся. — Ты прав, я не должен... Не знаю, что тянет меня днем и ночью сюда к тебе, в темноту, — тихий выдох и звук удаляющихся шагов — по коридору, потом по ступеням. Далекий лязг железных ключей и ржавых замков, тихий, немного скрипучий голос стражника, возвращающегося с обхода. Капли проклятой воды, тонкий писк крыс. Все это — в бесконечной, всеобъемлющей тьме.