в пределах нашего сна.

-Блять, Чуя, ну сосредоточься же ты! -Да иди нахрен, Дазай, это не так просто, как ты думаешь! Месяц занятий, и Чуя учится всё лучше и лучше. Он уже может осознанно поднимать и передвигать их в пространстве. Он может контролировать их высоту и скорость перемещений. Дазай водит его в комнату Второй чуть ли не каждый день на полтора — два часа, а иногда и больше, когда они оба увлекаются. Комната Второй стала почти их личным убежищем. Здесь были кружки, свистнутые в наглую из Кофейника, чайник, выпрошенный Дазаем у Мори, чай и кофе — подарки Ацуши, Гоголя, Акутагавы и Кенджи. Достоевский чёрт его знает откуда таскает в Дом вкусные разные конфеты, которые Осаму у него тырит. Накахара же стал частым гостем в Четвёртой — очень сдружился с Накаджимой и Танидзаки. Дазай вне занятий редко на него внимание обращал, ему в Доме проблем и так хватало. Он до сих пор разгребал последствия «Ночи Сказок». В тот день девушки полезли на Фёдора с ясными намерениями, за что досталось и девушкам, и Дазаю самому. Потом парни и девушки полезли в Третью, места им видите ли в комнате Четвёртой мало, и вывели из себя Чую. Пьяному Акутагаве сначала, казалось, померещилось, что предметы воспарили. Но Осаму, едва это заметив, моментально протрезвел. Пулей вылетел из комнаты, избавляя себя из объятий Каи. -Что это? — пьяно хихикнула Наоми, указывая на парящую стопку с виски. -Чуя, — напряжённо ответил Достоевский, чуть ли ни единственный непьющий в Доме, с явно видным переживанием замечая перебои в звуке музыки из колонок. Дазай тогда Чую обнулил, а на напуганных девушек плевать он тогда хотел. -Нахуй вышли отсюда, — прошипел Накахара и те, опасаясь, что в них могут полететь ещё предметы, сами вылетели из комнаты. -Дазай, выйди, пожалуйста. -Ты в порядке? -Да. Выйди пожалуйста. Позади Чуи уже столпились состайники, а Кенджи и Гоголь старались протолкнуться ближе. Дазай кивнул и вышел. Мори тогда всыпал ему, Дазаю, немало. За немало порушенный этаж Дома, за то, что скрывал от него сильного эспера. Осаму тогда сильно злился на отчитывающего его Огая, смело огрызаясь ему в ответ. -Ты же понимаешь, что обязан рассказывать мне про всех эсперов, Дазай. -Огай, ты же понимаешь, что Чую я тебе не отдам? -Почему же? — усмехнулся Мори. -Потому что он слишком силён. Я всё сказал — тебе достанусь только я. Но не Чуя. -Почему ты так его оберегаешь? Другими ты так не дорожишь. -Серьёзно? Потому что у других не было выбора — узнавать о тебе или нет. Они сами после Выпуска решат, хотят ли они идти к тебе или нет. А Чуя о тебе не узнает. -Ты так уверен? -Расскажешь — останешься без меня, — бросил Дазай и, развернувшись на пятках, вышел из кабинета Фукудзавы. *** -До выпуска всего 7 месяцев. -Спасибо за информацию, Дос — кун, без тебя — то я не знал. Что ты хотел этим сказать? -Это относительно мало времени. Надо уже думать. -Не еби мозг, Фёдор. А нашем распоряжении Четвёртый этаж. На нас всех хватит. Затариться бухлом сможем. Еда — с преподов, конечно. Всё. -Девушки? -Заебали. Позовите, если хотите. -А… -Всё, Федь. Не заёбывай мозг. *** -Рю, я боюсь. -М? Чего? — Акутагава мягко перебирает белые пряди волос лежащего на его коленях Ацуши пальцами. -Выпуска. И его самого — всегда же жесть какая — то происходит — и неизвестности после него? Вот ты что делать будешь после выпуска? -Неважно. Главное, что мы с тобой не потеряем друг друга. Накаджима улыбается, а Акутагава наклоняется и мягко целует его в губы. *** -Дос — кун, Дос — кун! -Господи, чего тебе? — обречённо стонет Фёдор, завидев Гоголя. -А Вы можете… -Ну? Говори быстрее. Гоголь ничего не отвечает, но подходит к Фёдору ближе и неожиданно… обнимает его. Достоевский замирает ошарашенно, не ожидая. Руки безвольно висят вдоль тела, не обнимая в ответ. А Коля жмётся близко, обхватывая руками торс. Фёдор отмирает, когда первый шок проходит, и обвивает Гоголя руками тоже. Они стоят так всего пару минут, в тёмном коридоре Дома, со стенами, исписанными вдоль и поперёк. -Это всё, чего ты от меня хотел? -Да. Спаси ~ ибо, Дос — кун. Гоголь убегает, явно довольным, оставляя Фёдора одного в коридоре. -Ахуеть… — и уходит искать Дазая. Ему надо перекурить. *** -Дазай не рассказал мне про мальчишку, — наматывая круги по кабинету Юкичи, сказал Огай. -А должен? — Фукудзава как всегда: непроницаемо спокоен. -Да. Я отвечаю за всех эсперов в Доме! Значит, я должен знать о всех. Юкичи смотрит на злого, как черта, Мори, и не удерживает смешка. При подчинённых Огай всегда спокоен, саркастичен — босс мафии, самый настоящий, не привык давать эмоциям взять верх над собой. А сейчас, не при своих людях, Огай не скрывает злость, мельтешит перед глазами, выводя Фукудзаву на тихие смешки. -Успокойся уже. Чуя всё равно не пойдёт к тебе после своего Выпуска, — Юкичи посмотрел Огаю в глаза, — Домовцы ему не расскажут, потому что Дазай запретит — а они его боятся, — а тебе Дазай тоже «запретил». Знаешь же его, если сказал, что если Чуя о тебе узнает, то не пойдёт к тебе — значит не пойдёт. -Да ладно Дазай! Ты — то почему не рассказал? — Мори гневно сверкнул каре — красными глазами. -Я? — усмехнулся Фукудзава. — А я вроде и не должен, я же не один из твоих псов. Не забывайся, Огай. Мори обречённо простонал. *** -Рю! Девушка с длинными чёрными волосами радостно обнимает Акутагаву за шею, а его руки аккуратно ложатся на её спину. -Привет, Гин. Как ты, сис? -Я прекрасно! У тебя тут что да как? Особенно после Ночи. -А что у меня может быть после Ночи? Дазай — сан же всё разгребает, он Вожак. Гин рассмеялась, Рюноске — едва улыбнулся уголками губ. Такие разные, но такие любящие друг друга брат и сестра. Жить в разных корпусах и редко видеть родного человека — тяжело. Но они справляются — то Гин сбегает к брату, то он к ней. Минут 20 болтовни ни о чём. Главное, что увиделись. -Я побежала. Коё заметит. Они обнимаются и разбегаются каждый в свой Дом. *** Ранпо мягко прижимает Йосано ближе к своему телу и аккуратно целует. Она довольно выгибается в любимых руках, отвечая на поцелуй. -Приветик, — улыбается Ранпо и коротко целует Акико ещё раз. -Дурак, — она шутливо бьёт Эдогаву по плечу. — А если нас увидят? -Пускай. Мне не жалко. Ранпо снова целует Йосано, и она целует в ответ, запуская пальцы в его волосы. Мягко, сладко и тепло — первая подростковая влюблённость. Фукудзава делает вид, что ничего не видел. *** -Чуя, да какого хера с тобой сегодня происходит? Накахара не знал. Предметы сегодня не хотели, чтобы Чуя ими управлял. Падали, летали не в том направлении. А то и вовсе не взлетали. Дазай рвал и метал — и Чуя злился в ответ: ей Богу, будто Накахара виноват в том, что способность решила сойти с ума. -Накахара, да давай же! — Осаму голос повышал редко, но когда он это всё — таки делал — слышал весь Дом. Поэтому Ацуши и Акутагава, Танидзаки и Ранпо, Гоголь и Кенджи, Тачихара, сидя в своих Стайных, вздрогнули от громкого крика. Достоевский выронил сигарету. Юкичи тяжело вздохнул. -Успокойся, психичка, — пугающе спокойно проговорил Чуя, пытаясь заставить пустую кружку полететь направо, в сторону орущего Дазая. Та полетела в стену. Дазай застонал. -Он же его убьёт… -Чуя отобьётся, — отмахнулся Танидзаки, не сомневаясь в Накахаре. Остальные подозрительно хмыкнули. -Да заебало! -Да какого чёрта ты на меня орёшь, я не пойму? — взбесился Накахара. -Да потому что заебало, Чуя! Какого хера ты ни черта не можешь? Напрягись хоть немного, а не делай всё на ебанном расслабоне! -Нахуй пошёл, — прошипел Чуя, силой кидая в Дазая первый попавшийся на глаза предмет — вазу — и выплеском открывая дверь. Накахара выходит из бывшей Второй, выплеском захлопывая дверь снова. От сильной злости все — абсолютно все — предметы в Доме, взлетели. Ацуши напуганно охнул, Достоевский ударил себя по лбу со словами «Дазай идиот, блять» на чистом русском, Рюноске сказал, что не сдобровать всему Дому, потому что эти двое поссорились и злые как псы оба. Фукудзава лишь устало вздохнул. «Зачем я согласился на это?». *** Предметы попадали обратно минут через 10. Фёдора в комнате не было, а злой и охуевший Дазай сидел на своей кровати, облаивая всех, кто пытался к нему подойти. Никто после пары крепких слов Дазая к нему не подходил. *** -Ну и чего ты здесь сидишь? — Фёдор нашёл Чую в старом коридоре брошенной части Дома. Тот сидел на пыльном полу, прижавшись спиной к стене и едва — едва передвигая кинутые предметы. Он выглядел подавленно. -Дазай подослал? — спросил Накахара тихо, поднимая на Достоевского усталый, выцветший взгляд. Фёдор аж вздрогнул. Видеть рыжий лучик таким грустным и подавленным было странно, непривычно и даже страшно. -Нет. Я сам пришёл, — усмехнулся Фёдор и сел на пол рядом с Чуей. -Испачкаешься же. Достоевский снова едва улыбнулся, не отвечая на реплику. -Что у вас случилось? -Дазай идиот, вот что случилось. Способность сегодня будто с ума сошла, не слушалась нихера. Этот дебил меня виноватым посчитал, сказал, что я нихера не стараюсь. Охуенно. С Днём рождения, Чуя, — грустно усмехнулся Накахара, глотая ком в горле. Фёдор увидел едва блеснувшие в ясных голубых глазах слёзы. -У тебя сегодня День рождения? Чуя кивнул. -Ага. «Сладкие 16». Он выглядел словно побитый щенок, причём побитый любимым хозяином, от которого никогда такого и не ожидал вовсе. Фёдор понимал, что мальчишка не виноват. Ведь действительно бывают дни, когда способность не слушается, живёт своей жизнью, и тут ты уже ничего не сделаешь, только переждать остаётся. Фёдор это знал, и был уверен, что Дазай тоже. Тоже знал, но всё равно на Чую сорвался. -Извини уж, но я без подарка, — Достоевский задумался. — А ты знал, что своей способностью не только предметы туда — сюда двигать можешь? Накахара заинтересованно поднял глаза, в которым ярким голубым пламенем загорелся интерес к словам Фёдора. Достоевский едва заметно улыбнулся. -А что ещё? — Чуя вновь поднял с пола какую — то доску, кидая в стену и разламывая её этим самым напополам. -Ну… например, по стенам ходить. -Чего? — Накахара удивлённо вскинул брови. -А чего ты так удивляешься, Чуя? Ты же гравитацией управляешь, значит, стены и потолок для тебя почти родными для ходьбы могут стать. Хочешь, попробуем? Чуя радостно и заинтересованно кивнул. Фёдор искривил уголки губ в лёгкой улыбке. Кинул ему «Ну, вставай тогда», Достоевский сам поднялся с пола и протянул Чуе руку. Тот крепко ухватился за неё, и Фёдор потянул его на себя, помогая встать. Чуя аккуратно оттряхнул руки, спину и ягодицы от пыли. -Смотри. Как ты ощущаешь свою силу внутри себя? -Шар тепла внутри, в районе груди. Обычно я стараюсь направить это тепло на предмет, когда хочу, чтобы он взлетел. -Попробуй направить это тепло в себя, на всё своё тело. Чтобы это был не шар в груди, а равномерное тепло по всему твоему телу. Чуя был способным учеником. Поэтому сейчас он сделал ровно то, что сказал Фёдор. Сконцентрировался на тепле внутри себя, стараясь разогнать этот шар по всему своему телу. Слабое красное свечение охватило туловище, ноги, голову, делая помещение вокруг немного ярче. -Отлично. Ты молодец, Чуя. Что ты чувствуешь? Ты должен ощущать себя словно невесомым. Накахара кивнул, не в силах выдавить из себя хоть одно слово. -Хорошо. Сейчас… ммм, попробуй шагнуть вперёд и поставить ногу на стену. Нет — нет, ты должен стоять не боком, а прямо. Встань прямо и наступи ногой на стену. Чуя повторил всё сказанное, стараясь не отпускать тепло из своего тела. -Да, вот так. Что ж, теперь сделай так же со второй ногой, поставь её на стену. Не бойся, падать будет невысоко в случае чего, — что ж, Фёдор всегда умел поддержать. — Ну же, давай, Чуя! И Накахара сделал то, что ему сказал Фёдор. Поставил вторую ногу на стену, перед этим зажмурив глаза, потому что, чёрт возьми, страшно. Но… он не упал. Он блять, реально стоял на стене, параллельно земле, и не падал! -Блять, ты реально смог! Что ж, теперь попробуй сделать шаг, Чуя. Чуя сделал шаг. Он шагал по стене всё увереннее, больше не боясь сорваться вниз, а красное свечение становилось всё сильнее. Накахара дошёл до… потолка? -Я…? -Да, давай. Попробуй, — кивнул Достоевский. Чуя, на этот раз не так решительно, шагнул на потолок, зависая там. Осматривал Дом с непривычного, блять, ракурса. -Блин, это так… странно. Фёдор рассмеялся, и Чуя завис. За те чуть больше месяца времени, что он жил в Доме, он ни разу не слышал, как Достоевский смеялся. На его лице часто была ухмылка, в голосе была ядовитая или добрая насмешка, но искреннего настоящего смеха Фёдора Чуя никогда раньше не слышал. И он пошагал по потолку уже так же решительно, но пошатываясь от новизны ощущений. Он спустила обратно на пол по стене, выглядя немного помятым, но довольным. -Это очень выматывает. Но Чуя всё равно подошёл к Фёдору близко близко, обвивая руками торс, прижимаясь щекой к его груди. И здесь уже Достоевский не растерялся. -Спасибо, что «научил», Фёдор. -Да не за что. Считай подарком на шестнадцатилетие, мелочь. Чуя аккуратно выпутался из объятий. Он выглядел куда лучше, чем до: глаза уже не такие грустные, на губах лёгкая улыбка, волосы немного растрепались от вышагивания по стенам Дома. -Не хочешь поговорить с Дазаем? — Достоевский честно верит, что в ответ услышит твёрдое «нет». Накахара снова хмурится и непонятливо поднимает взгляд на Фёдора. -А есть смысл? -Есть. Знаю, что сейчас мои слова покажутся тебе бредом, потому что ты обижен на него, но… Дазай просто человек такой. Сначала срывается, потом жалеет. Уверен, что он и сейчас сидит в комнате и пялит в стену, жалея о сказанном. Чуя замолчал и не отвечал пару минут. Он снова зашагал по стене, немного пошатываясь, и обдал комнату красным свечением. -Мне просто реально обидно, — заговорил Накахара, засунув руки в карманы брюк. — Я весь этот месяц старался, выкладывался на полную, тратил силы почти полностью, возвращался к себе в комнату уставшим до невозможности. А он решил ляпнуть, что я нихуя не стараюсь и делаю всё на «ебанном расслабоне», — он опустился обратно на пол. -Но всё же, попробуй с ним поговорить, Чуя. Вам обоим сейчас тяжело. -Ладно. Спасибо опять, Фёдор. -Не за что опять, мелкий. -Да я не мелкий! -Тебе 15… 16, и ты низкий. -Мне всего 16, и я ещё расту! *** Достоевский вернулся в комнату Четвёртой с чётким и ясным намерением: вправить Дазаю мозг. -Пошли покурим, — кинул он, кивая Осаму на дверь. Дазай поплёлся за ним, на ходу достав пачку сигарет из кармана. -Объяснишь, какого хера это было? Дазай не знал, как объяснить. Просто всё навалилось: Мори в Дом наведывался всё чаще, одним своим присутствием тратя нервы Дазая, последствия Ночи, которые он только — только наладил, уроки с Чуей, которые тоже выматывали, предстоящий Выпуск, грёбанная учёба, тупые учителя. Так Осаму Фёдору и сказал. -Но это не повод срываться на Чую, Осаму, — выдохнул дым Фёдор. — Охуенное у мальчишки шестнадцатилетие вышло. -Шестнадцатилетие? Достоевский кивнул и кинул сигарету на пол, топчась на ней немного ногами, дабы затушить. Дазай замолчал, осознавая всё сказанное. Недокуренная сигарета тлела в пальцах. Тишина стояла почти что оглушающая. -Ну и хули ты замолчал? -Не наезжай на меня, я не знал, — огрызнулся Осаму. — Мне жаль. Фёдор зашипел сквозь сжатые зубы. -Не знал? А меня ебёт? — Дазай раз в третий или четвёртый только видел Достоевского злым. — Знал — не знал, День Рождения — не День рождения, похуй, Дазай. Не повод это на людей срываться, понимаешь? Да, тебе тоже далеко не легко, но Чуя не при чём. Наказывай и срывайся на нереально виноватых людей. Вон, на Огая накричи, Дазай, — хмыкнул Достоевский. -Понял я, не рычи, — сигарета брошена на пол. — Блять, извиниться же нужно. -Я Чую уже попросил с тобой поговорить и обсудить всё. Если захочет — зайдёт к тебе. Сиди на попе ровно и не рыпайся, — и вдруг снова на чистом русском, — два дебила упрямых. Осаму обречённо застонал. -Когда — нибудь я обязательно выучу русский язык, чтобы понимать, что ты там про нас говоришь. Фёдор на эти лишь недоверчиво хмыкнул. *** Дазай сидел на своей кровати в Стайной, с книгой в руках и с энергетиком на тумбочке. Никто не решался к нему подойти — после дневного инцидента он вроде как остыл, но чтобы не нарваться, еще около суток лучше к нему не подходить. -Он отошёл? — шепнул Ацуши, хватая Акутагаву за локоть, шепча слова ему на ухо. -Тигр, я хер знает. Я просто уже давно признал, что он псих и когда он злой, к нему лучше день — два даже не приближаться. Все не то что в Четвёртой, все в Доме были согласны с Рюноске. Злой Дазай способен на все вещи, которые в мире только возможны, и вещи эти далеко не хорошие. Высказать всё, что думаешь о человеке, ударить, побить — Осаму мог, и после таких ситуаций к злому Дазаю подходят всё меньше и меньше, стараются переждать, дать ему отойти. *** Гоголь и Кенджи облепили Чую с обоих сторон и сували ему в руки разные сладости — шоколадки, мармеладки, сосательные конфеты, шипучки и кислинки — с приговорками «Чуя, ну возьми, это наш подарок, с Днём рождения, мы тебя любим очень — очень, ну пожалуйста — а — а — а». И разве Накахара мог отказать? Он брал все подарки друзей (половину всё равно оставляя им, потому что ну он один столько не съест даже за всю жизнь, честно) и с самой счастливой улыбкой на лице без устали повторял «Спасибо — спасибо — спасибо». Он прижимал Кенджи и Гоголя к себе за шею, обнимал — обнимал и даже не понимал, как счастлив. Он нашёл друзей, самых — самых настоящих, любящих и преданных, с которыми, почти уверен, будет до самого конца. -Расскажешь, почему сегодня весь Дом слышал ваш с Дазаем крик, и предметы решили полетать сами по себе? Гоголь развалился на кровати, с одного боку. Посередине лежал сам Чуя, а со второго бока — Кенджи, который кивал на слова Гоголя, подтверждая, что ему, вообще — то тоже интересно. -Ну… У меня сегодня способность с ума сошла, а Дазай меня виноватым выставил, мы поссорились. Я разозлился, отсюда и летающие предметы. Предвещая вопросы: пропадал я сегодня почти целый день в заброшенных коридорах Дома. А, ну и Фёдор учил меня ходить по стенам. -Фёдор?! — удивлённо воскликнул Кенджи. -Ну да. А что странного? -Просто… Он всегда какой — то отстранённый, будто нелюдимый, общаетчя только с Дазаем, — Гоголь хмыкнул, но промолчал. Они так лежали ещё минут 20. Каждый в своих мыслях, в раздумьях о чём — то своём, не говоря ни слова, но каждому было комфортно. Не напряжённое молчание, а комфортное, которое не хочется разрушать. -Я думаю над словами Достоевского. Он посоветовал мне поговорить с Дазаем, обсудить ситуацию. Мол, что Дазай сначала срывается, не думая, а потом жалеет, но первым никогда не подойдёт поговорить, — заговорил Накахара, разрушив тишину. -Я думаю, он прав, — тихо сказал Миядзава. -Он прав. Дос — кун фигни не скажет, — весело пророкотал Гоголь. Накахара рассмеялся. -Я пойду тогда… Попытаюсь заговорить с ним, хотя мне тоже тяжело. -Мы верим в тебя, — хором протянули состайники. *** Все в Четвёртой вздрогнули, когда раздался стук в дверь. -Заходите, — крикнул Танидзаки. Дверь открылась. -Можем поговорить?