Человек, возомнивший себя Богом

Так и было в действительности, он вправду недооценивал больных ухищрений своего преследователя. Он отошёл от мысли о нём к скуке по своему мальчику. И погряз в фантазиях, забыв напрочь о том, что было ещё два дня назад и о том, что так пугало и волновало его сознание. Ему захотелось сыскать с ним встречи, что он решил и сделать. Для этого ему требовалось только проследить за его активностью в социальных сетях, чтобы наметить место и время, где можно было бы совершенно случайно наткнуться на него. Хоть никто уже и не верит в такие совпадения, желание встретить Максанса было выше стыда «случайной» навязчивой встречи, и никакое чувство страха уже не могло остановить планов юноши. К разочарованию его, социальные сети его обожаемого пустовали. Найти его на работе было бы дикостью. Лоран желал поймать Максанса за чашечкой кофе в кафе, где-нибудь в кино или в парке, чтобы воспользоваться возможностью поболтать с ним. На работе это вызвало бы только недоумение. Они бы встретились глазами, поздоровались и разошлись. А это не тот вариант, что устроил бы юного сталкера. Жизненной необходимостью его было проживание моментов единственно ради записи в несчастном дневнике. Чем больше ярко прожитое, тем больше хорошо написанное. Он скучал довольно немало, а скука порождала ещё большую скуку. А интересные события порождали интересные мысли. Как логично! Одержимость Лорана была не меньше одержимости его преследователя. Но только первый страдал хандрой, посему зачастую забывал или отпускал свои привычные мысли куда-то далеко. В такие моменты ему думалось только о смерти. Только о бессмысленности существования. Только о том, что его уже ничего не способно удержать от самоубийства. Но по заветам Сартра он никогда не доходил до самоубийства (но и ещё и потому, что не мог решить, стоит ли жизнь того, чтобы быть прожитой): тошнота всегда рано или поздно проходила. И наступал рассвет. И расцвет. Отчего он наступал — нам до сих пор мало понятно. Простые радости жизни не давали ему сил. Это было связано с чем-то более глубоким. С каким-то новообретённым смыслом. Цвести юноша начинал от внимания. Он начинал благоухать от уделённого ему времени и должной заботы. Он любил внимание и никогда этого не скрывал. Особенно любил внимание к своей псевдоинтеллектуальной натуре. Однако дать внимания в ответ он не всегда мог, если был вообще на это способен. Он желал только получать. И любил он Максанса только потому, что его волокитство отвергалось. Потому что в этом никогда не было взаимности. Это наверняка в голове Читателя значит, что он способен только на невзаимную любовь. Просто и взаимная любовь в его случае всегда будет неравной: ему нужно больше внимания. Он не способен заботиться, но не значит, что не способен любить: его любовь своеобразна. И любовь к Максансу есть некое желание заполучить его внимание себе, чтобы заставить его любить себя больше, чем он сам бы любил его. И вот он вышел из дома, чтобы поехать на ту самую станцию метро, где они встретились впервые. Он поехал туда, чтобы пережить эту боль, чтобы вновь раздраить свои раны, чтобы вновь пострадать, но ощутить жизнь в этом страдании. Ведь только в нём есть что-то интересное. Что-то чрезвычайно сильное и значимое по сравнению с отвратительной жизнью в экзистенциальном кризисе, который поселился в нём.