Человек, возомнивший себя Богом

Встречи было не избежать. Так и должно было случиться, рано или поздно, поздно или рано, но это всего лишь первая встреча с тех пор, как ублюдок начал разбрасываться угрозами, чтобы впечатлить несчастного мальчика. Стоимость угроз, смело выброшенных, стоило ещё оценить, вот нам и выдался случай для оценки. По пути домой Лоран решил зайти в магазин возле дома, он не сделал бы этого, если не обратил внимание на то, что окрестности его подъезда не вызывали страха: никаких подозрительных лиц там не было, скамейки пустовали, а люди проходили время от времени, что могло служить гарантом безопасности для нашего мальчика. Магазин этот воплощал грязь и днище, с которого не мог выбраться простой люд. Несмотря на явное отсутствие каких-либо плюсов, люди продолжали по инерции ходить туда, отдавая предпочтение грязи, а не чему-нибудь хоть сколько человеческому. Раньше цены были там ниже, но со временем сам магазин не изменился, а цены выровнялись с рыночными, но само ощущение себя скотом не позволяло любителям грязи изменить своим предпочтениям. Они продолжали ходить в ублюдский магазин для бедных, хотя ничего больше не мешало им ходить в магазин, выглядящий хоть чуточку приличнее хотя бы внешне. И сама суть выбора очевидно заключалась не в лени (ведь за три рубля некоторые готовы (удавиться) поехать в другой конец Москвы, потратив уйму несвободного времени во имя сохранения 20 рублей со всей покупки), а в чувстве убожества, кое было присуще люду, живущему на этих землях. 

Закупившись своею любимой отравой в виде энергетиков, Лорану не оставалось ничего иного, как направиться в сторону неприглядного дома, ничем не отличающихся от соседних, в котором он жил. Пятиэтажная хрущёвка. Что же с ней не так? Ничего. А может, и всё. Смотря на неё, ты не ждёшь проблем. А может, и стоило бы. Глядя на это убожество архитектурной мысли, перед глазами пробегает вся жизнь, которая была, будет и есть, которая могла бы быть, если бы вещи сложились лучшим образом, чем тот, что имеется. Парадоксальным образом некоторые люди осознают свою обречённость, и исходя не из пессимизма, а из некого здравого рационального убеждения, что ничего не могло бы быть, что существует только «будет». Никакое сослагательное наклонение не случится, потому что человек осуждён на худший исход своей жизни, ведь он не способен обрести покой. Наша планета — прибежище бессмысленных, а от того депрессивных существ. Лоран относился именно к этим «некоторым» людям, а не тем другим, что пьют джус, веселятся, проживают лучшую жизни, попутно скуривая пару косяков в моменты слабости и экзистенциального отчаяния, случившегося в ночи от осознания собственной никчёмности. Мысль об обречённости на хрущёвку и сносную жизнь в ней становилась более удручающей, когда розовая ретроспекция туманила мозг. Розовый дым, плоше любого дурманящего дыма, бил по самым больным местам — чувству ностальгии. А ведь раньше и еда была вкуснее, и воздух был свежее, и выбор напитков был шире, и жизнь казалась прекрасней по всем фронтам. А вкупе с осознанием того, что кому-то дано выбраться из хрущёвки, сложно вообще адекватно воспринимать реальность. Она рисуется тюрьмой, в которой ты застрял не по собственной вине, в которой тебе остаётся терпеть собственное существование, которому не можешь выдумать никакого оправдания. Перед глазами Лорана виднеется та пятиэтажка, в которой прожил он свои девятнадцать лет. Шёл дождь, но он видел только снег, что бесконечно падал, когда он с мамой выходил на прогулки в детстве. И ветер, пахший сыростью, приобретал запах снежной вьюги. Он пялился на дом, в котором он обречён на узничество воспоминаний и бедность, розовое прошлое, сырое настоящие и непонятное будущее, к великому сожалению. Ему очень хотелось бы изменить настройки жизни, как в компьютерной игре, выбрать небытие в параметрах и тем самым уничтожить всё, в том числе и само существование, включающее несносное настоящее, исплаканное прошлое и тревожащее неизменностью будущее. Пока он пялился, его капюшон успел промокнуть, а сам он стоял, позабыв первостепенную мысль, затянувшую его в розовую пучину прошлого. Зайдя в подъезд и поднявшись на свой этаж, увидел он его. Что ожидает услышать Читатель? Что Лоран упадёт на пол, потому что его конечности парализовало от страха, что Лоран убежит, закричит, нападёт первый, действуя на опережение. Но как бы не так. Он подходил ближе к своей двери, возле которой стоял преследователь, пуская слёзы. Но не от вида преследователя он рыдал, а от неё, ведь он хотел просто брести с ней по огромному городу вдвоём. Мысль об этом только ярче сияла в его воображение, когда адреналин попал в кровь. И не было страха, но сердце билось быстрее, а внутри всё гудело: нанеси ему удар ножом и он бы мало, что почувствовал. Организм выполнял свои естественные функции хорошо: Лорана переполнял гнев, давящий изнутри, вызывая тошноту и бóльшие слёзы. Бей или беги. Беги или бей. Что-нибудь сделать из этого надо. Иначе сила, появившаяся из ниоткуда разорвёт бедолагу. — Ждал? — спросил ублюдок. — Ожидал? Да. Мог представить такую ситуацию? Тоже да. Но не ждал, котик, — ехидничал Лоран, позабыв все мысли, долго его преследовавшие от прилива внутренних сил и смелости. Ублюдок лишь ухмыльнулся на слова мальчика, никак не могшего ему противостоять. Он ринулся в его сторону, а Лоран вмиг растерялся. Внутреннее чувство силы ещё было внутри него, но он слишком долго стоял в замешательстве, как ублюдок, схватив его двумя руками за горло, прижал к стене. Он пытался поднять его, как делают задиры в любых фильмах, но сил ему хватало только на то, чтобы удерживать Лорана у стены. У последнего же сил не хватало ни на что. Он не мог ни вырваться, ни крикнуть — ровным счётом ничего не мог сделать. Сердце его бешено билось, но внутри он испытывал безразличие к ситуации. Такое безразличие, которое испытывают измучившиеся старики или смертельно больные люди. Это чувство не присуще молодым людям его возраста — им присуще чувство неравнодушия к несправедливости, желание бороться против неё, обида, толкающая их на многое — но никак не безразличие. Лоран не мог, сколько не пытался, ударить обидчика из-за нехватки пространства для размаха рук. Последний стоял так близко, что можно было только стукнуть его легонько по груди. Нужно было большее расстояние между ними, либо большая мышечная масса, чтобы произвести сильный удар. Сталкер, войдя в положение власти над беззащитным парнем, не мог не воспользоваться им. Он опустил одну руку ниже на грудь, продолжая удерживать второю горло. Он вдавил руку в грудь, чем вызвал первые болезненные ощущения в теле Лорана. Тяжесть мужского запястья, давящего прямо в рёбра, лишенные какой-либо защиты в виде мышц или хотя бы жира, ощущалась невыносимой. Лорану не пришло ничего другого в голову кроме как ударить его коленом по мужскому достоинству. Не было это умным решением, ведь его противник смог быстро отреагировать и легко парировать удар, только усилив свои позиции. Сталкер держал его у стены, приблизившись в нему на такое расстояние, о котором он бредил долгое время. Он касался Лорана своим возбуждённым членом через штаны, держа на него всеми частями тела. Он вдавливал его руками в стену, давил коленями на ноги, а член будто пытался ввести в чресла юноши. Это так быстро произошло, как и быстро Лоран потерял уверенность и собственное бесстрашие. Ублюдок буквально душил его. Может теперь он и хотел бы позвать на помощь да не мог. Ничего не выходило из его гортани кроме глухого хрипения. Это будоражило ублюдка. Он был готов убить его, но знал, что это бы его не удовлетворило, Он хотел заполучить этого мальчика. Сделать его своим — приручить, заковать, оставить себе. — Малыш, хоть сейчас немного постарайся насладиться всей этой любовью, что я даю, — начал сталкер, — никто тебя так не полюбит, как я. Ведь я боюсь так сильно потерять тебя. Тебе не нужно будет волноваться, вся моя жизнь будет в твоих руках. А твоя в моих. Что скажешь? — ослабив свою хватку, спросил ублюдок. — Отпусти меня. — Ни за что не отпущу, пока ты не дашь мне ответ. — Какой ответ можно дать человеку, который не даёт тебе никакого выбора кроме одного? — Получается, что только один, — уже спокойно сказал преследователь. — А если я откажусь, то ты убьёшь меня? — спросил Лоран, даже не проявляя интерес. — А что ещё мне останется делать? — задал ответный вопрос сталкер, опуская Лорана на землю, но стоя так же близко. — Ты мог бы заниматься чем-угодно, ну в крайнем случае мог бы убить себя. — А зачем убивать себя, если можно убить тебя? Лорану как человеку гуманистических ценностей (а быть может его принадлежность к таковым была не более, чем иллюзорной, хоть в голове ещё совсем юного человека они стояли на пьедестале почёта) не приходила в голову варварская мысль об убийстве любимого человека и он не понимал, как можно убить кого-то другого, а не себя самого: — А зачем отнимать жизнь у другого человека, если страдаешь ты от его нехватки в твоей жизни. Убив его, ты не изменишь ровным счётом ничего. Убив себя — уйдёшь от страданий. Я не понимаю, зачем усложнять всё. — А я не понимаю, почему ты просто не можешь быть моим, если я захочу. Ты много мнишь о себе, думая, что убив тебя, я буду страдать. Это будет грустно, но со временем я найду такого же, как ты. И никакой грусти и печали. Всё будет обстоять так же, как и сейчас. А вот убить себя — это выйти из игры, сложность которой люди, как ты, да и большинство в принципе, не могут понять. Отчего не могут и почувствовать её вкус. Получить удовольствие. Оценить изящество, которое им дано, но которое они променяли на жизнь обычного муравья или же муравья среднего звена, если им было даровано чуть больше мозгов и таланта. — Неужели мне нужно умереть, чтобы ты меня оставил в покое? — Смерть — это не выход. Зачем умирать, если можно узнать, что будет дальше. Разве тебе неинтересно? — Ни капли, — ответил Лоран, не давая повода усомниться в собственных словах. — Ты не ценишь себя, зато придаёшь значения всему вокруг тебя. — Говорит человек, который сказал минуту назад, что я заменяемый. — Да, я тек считаю. Но ты сам должен ценить себя. — Я ценю, поэтому хочу, чтобы ты меня наконец-то отпустил, причём во всех смыслах. Мне не доставляет комфорта ни твои преследования, ни тот факт, что ты меня сейчас удерживаешь. Лоран, натурально, лукавил: ему доставляло удовольствие то, что он был нужен хоть кому-то, ведь он был не нужен даже самому себе. Этот диалог продолжал иметь место, потому что юный Лоран в глубине своей одинокой души желал продолжения, желал общения, желал внимания, желал любви. — Ты хочешь этого, тебе нравится то, что я сейчас здесь с тобой, иначе ты бы сделал, что угодно. Выбрал любой из возможных тебе вариантов выхода из ситуации: принял бы смерть, который ты якобы не боишься, убежал бы, дал отпор, позвал кого-то. Но ведь тебе это ненужно. Ты жаждешь меня так же, как я жажду тебя. Не пытайся это скрыть. В этот момент Лоран ощутил страх, в этот момент он вспомнил, почему боялся своего преследователя, — тот вовсе не был глупым человек. И это страшно. От глупца так же, как и от безумца, можно ожидать, что угодно, но шансы предсказать глупость выше, чем шансы предсказать безумство. — Открывай, — сказал преследователь спокойным голосом. В моменты спокойствия и размеренности его низкий голос не мог не влечь к себе человека любого пола. Вероятно, что его голос был единственной обаятельной деталью, которой он обладал, на фоне безобразной личности, которая лезла наружу, как её не прячь. Лоран осознал возможность выхода из того ни к чему не ведущего диалога и начал доставать ключи, чуть подтолкнув и поставив преследователя в сторону. Он открыл два замка, распахнул дверь и пустил ублюдка войти первым. Он последовал за ним и закрыл дверь на все три замка, включая внутренний, что невозможно было открыть изнутри. Что, конечно, вынудило бы людей, желающих попасть вовнутрь, выламывать дверь. Насколько вероятно, что случится что-то, что потребует такого вмешательства в частную жизнь? Очень маловероятно…