Око за Око

      Хаус оцепенело уставился прямо перед собой.       Яркий, ослепляющий свет.       Мир вокруг него стремительно проносился дальше, даже не подозревая, как какой-то человек близок к потере одного лучшего, близкого друга.       Те суровые лица, считающие его сумасшедшим или злым. Он мог бы и сказать, что склоняется к сумасшествию.       Еще в больнице его заставили переодеться в свою одежду по санитарным соображениям. Он оставил пиджак и расстегнул пуговицы, — в последнюю очередь, — потому, что едва мог контролировать свои руки, не то что справиться с крошечными предметами.       Ему пришлось оставить и свою трость.       Он едва разбирал слова вокруг. Не мог, не мог, когда подвел Уилсона.       Когда его уводили, беспомощного и шатающегося в разные стороны, он все еще ждал выстрела, но такого не последовало.       И Хаус знал, что услышал бы его. Морс не упустил бы такой возможности.       Но тот хранил гробовое молчание с момента инъекции.       Один из них, возможно, что-то прочитав в потрясенном, испуганном выражении его лица, сел напротив него. Спросил, не грозит ли ему опасность, может ли он говорить свободно. Грег как можно более убедительно для своего состояния сказал, что нет, он не в опасности, и да, он может, крича глазами «ДА», «НЕТ», а затем принимая отчаянное, едва ли даже осознанное решение.       Его никогда раньше не укачивало, но он уверен, что не должен был чувствовать, что умирает.       Он срочно указал на наушник, наклонил голову, отчаянно приложив палец к губам, и взяв у того ручку, вновь показывая на ухо.       Ничто не казалось реальным. Может быть, это и не так. Может быть, Уилсон умер, и он окончательно впал в психоз.       У него есть пистолет, он все слышит через наушник.       Лучший друг взят в заложники.       Дело о пропаже Джеймса Уилсона.       Если бы я не ввел наркотик, он бы его убил.       Он продолжал говорить, чтобы перекрыть шум от ручки, и полицейский, сидевший перед ним, уловил это, изображая мнимый допрос. Он мог только надеяться, что почерк от дрожащей руки будет разборчив, руки, почти полностью сбившейся на последних двух словах.       Он не мог дышать.       Они почти у цели.       Странно, но это последнее, чего он хотел. Что может пойти не так, что они могут найти…       Он не мог сдержать воспоминаний о том, как Уилсон болезненно и жадно вдыхал в его объятиях. Чувствуя, как замедляется пульс, он остается беспомощным. Он ничего не может сделать.       Полицейские тянули время, отслеживая сигнал наушника, и сообщили, что его переведут в более безопасное учреждение, как только расставят все точки над «i».       Уилсон…       Под этим предлогом его снова усадили в машину, на этот раз более осторожно.       Это конец. Его последний шанс.       Их последний шанс.       Как только они нашли дом, пути назад уже не было.       Неважно, как громко какой-то темный, уязвимый уголок его мозга кричал, что он убивает Уилсона.       Машины впереди замедляли ход, останавливаясь под прикрытием деревьев в глуши.       При этом движении, при виде выглядевшего абсолютно невинным дома, возвышающегося над ним, его мозг снова включил работу извилин, прозрение настигало слишком поздно.       Он знал.       Звуки вокруг словно не из реальности, лишь ужасный звон.       Вот почему он хотел, чтобы я убил пациента. Он знал. Он рассчитывал на это.       Это то, чего он хотел, и теперь он готов. Ждет.       Они уже вытаскивали его из машины, бросая грубые, неопределенные комментарии, чтобы поддержать алиби, другие полицейские подходили к двери, прежде чем он смог действовать, или двигаться, или дышать. Он мог только с ужасом наблюдать, как они обнаружили, что дверь не заперта.       Копы оглянулись на остальных с мрачными, покорными выражениями, потом на него.       Он знает.       После этого все происходило слишком медленно и слишком быстро одновременно. Полицейские бросились внутрь, ближайшие из них решительно кричали, чтобы он оставался снаружи — через мой труп… и, вероятно, так бы и было… как черт возьми, я жду здесь, чтобы увидеть, жив ли он — в то время как прибыли машины скорой помощи, парамедики уже ждали худшего, готовые в мгновение ока заполонить дом.       Зрелище такого поток образов: кровь, паникующие люди, бессмысленные попытки привести его в чувство, его тело, слишком ослабевшее до того, как они смогли до него добраться, просто… ослабло — вывело его из транса, и он направился за ними, двигаясь так быстро, как только позволяла его ебаная нога.       Только боль и бессилие не имели значения. Пока она могла физически поддерживать его, он заставлял себя идти вперед быстрее. Нахуй эту боль. В пизду все остальное.       Никто не мог помешать ему идти за ними. Никто не был достаточно близко, они не могли поставить под угрозу ситуацию.       Какая-то дальняя часть его сознания слишком хорошо понимала, что они все равно не смогли бы его остановить, пока у него был костыль, который дали ему на станции. В его состоянии он бы сражался до смерти за шанс увидеть Уилсона в последний раз… снова. Что угодно, лишь бы увидеть его снова.       Когда он тащил себя вверх по лестнице, борясь с тошнотворной, мучительной болью, то с отчаянием понял, что это совсем не то, чего он хотел. Если уж на то пошло, он бы предпочел, чтобы в последний раз он увидел Уилсона счастливым и здоровым, чтобы это было последнее нежное прощание и любящий поцелуй. Не видеть его жестоко раненным, испуганным и страдающим, сломленным внутри и снаружи. Не видеть, как он умирает.       Он привалился к стене, вцепившись в перила смертельной хваткой и пытаясь сохранить сознание, когда голова дико, бешено закружилась.       Видеть. Как. Он. Умирает.       Он толкнул себя на следующую ступеньку грубее, чем нужно, стиснув зубы и зажмурив глаза от нового всплеска колющей боли.       Он не мог видеть его таким. Но он бы поступил так еще тысячу раз, если бы это означало, что Уилсон сможет увидеть его снова.       Если он больше ничего не мог сделать в этом мире для Джеймса Уилсона, то хотя бы не позволил бы ему умереть в одиночестве.       На последних шагах боль стала такой же душераздирающей, как и сразу после инфаркта, но он заставил себя идти дальше. Даже когда ему казалось, что это убивает его.       Уилсон.       Он слышал напряженные голоса в коридоре, пока добирался до лестничной площадки, грудь вздымалась от поверхностных вдохов. Все, что осталось от мира, было размытым, приглушенным.       Пожалуйста, будь живым.       Он неуверенно двинулся на звук.       Если бы он был уже мертв, они бы уже либо арестовали Морса, либо застрелили его, слабо подсказывали оставшиеся разумные мысли. Это не принесло ему особого утешения. С таким же успехом он мог быть уже мертв.       Полицейские что-то говорили. Рассуждали. Торговались. Он знал, что это нужно сделать, но от этого становилось не по себе. Кричащий, воющий центр мозга требовал разорвать этого человека изнутри, уничтожить каждую кость, каждый орган в его теле, уничтожить все следы его никчемного гребаного существования.       А значит, и его самого.       — Не-а, а мы подождем. — Он замер, кровь холодела и кипела одновременно. В этом леденящем душу голосе, слишком реальном сейчас, прозвучало веселье. — Я думаю, что этот бег на трех ногах вот-вот закончится.       Хаус чуть не ухватился за костыль так сильно, что тот бы сломался, прежде чем владелец сделал последние шаги к открытой двери. В эти несколько секунд перед тем, что, как он знал, ему придется увидеть, все двигалось в замедленной съемке, ноги стали как свинцовые, сердце безжалостно ухало.       Он повернулся и посмотрел вверх, застыв прямо перед дверной рамой, и понял, каково это — умереть.       Его глаза тут же встретились с глазами Уилсона, и на мгновение все вокруг померкло. Он никогда не видел своего лучшего друга таким испуганным, опустошенным, беспомощным, но даже это не так сильно сжимало его грудь, как слабый проблеск надежды в этих теплых карих глазах.       И любовь, которая всегда была рядом. Все для него.       Уилсон стоял в дальнем конце комнаты, Морс стоял прямо за ним и грубо удерживал его на месте.       Пистолет приставлен к его виску.       Хищный взгляд Морса уже прикован к Хаусу, прорвавшись сквозь чужой ужас, и по его лицу поползла больная, возбужденная ухмылка. — Хаус! — крикнул он с ублюдочным тоном человека, приветствующего давно потерянного друга. — Иди сюда!       Хаус пошел, медленно, шатко и полубессознательно. Пара копов, стоявших ближе всего к двери, попытались остановить его, заставить отступить — ни единого ебаного шанса, но почти незаметное движение Морса, схватившего Уилсона и его руку с пистолетом, заставило их отпустить его, сдаться, как будто они все равно могли его спасти.       Всего одно движение его рук, и сердце Хауса остановилось, а тело и душа окончательно онемели.       — Давай, — уговаривал Морс, улыбка становилась все шире и шире. — Ближе, чтобы хорошо рассмотреть его красивое лицо.       Он перестал двигаться, понял он, когда сделал еще несколько шатких шагов вперед, опираясь на костыль. С каждым шагом все вокруг давило на сознание все сильнее. Кресло в углу. Видеомонитор и колонки на противоположной стене, удобно расположенные в прямой видимости от угла кресла. Он видел все это. Все время.       Боже… Уилсон…       Пулевое отверстие в стене. Он кричал в пустом кабинете Уилсона, уверенный, что пуля прошла через его голову и убила его мгновенно. Он молился, чтобы так и было.       Два синяка на лице его лучшего друга, покрытом щетиной. Один на левой щеке, другой на правом виске, прямо под дулом пистолета, переходящий на лоб и вокруг глаза.       И его нос, распухший и испещренный исчезающими ударами. С засохшей кровью вокруг носа, по губам, подбородку…       — Стоп, — невозмутимо сказал Морс, и он не смог бы ослушаться, даже если бы попытался. Он чуть не потерял равновесие, вцепившись обеими руками в костыль и вдавливая его в пол в бесполезной попытке удержаться от шатания вперед. Морс захихикал, пока его ноги и руки затряслись, пытаясь удержать равновесие благодаря колющим вспышкам боли, отдававшимся в ногу.       Уилсон печально смотрел на него, его глаза были полны любви, и Хаус не мог отвести взгляд. Его лицо все еще было красным и опухшим от многодневных слез, под глазами залегли темные круги. Спал ли он вообще?       Почему это так важно?       Даже после всего, когда над ними нависла смерть, он не мог избавиться от навязчивого беспокойства о благополучии лучшего друга, которое так хорошо скрывал в течение долгого времени. Он был так осторожен, чтобы замаскировать это под любопытство и поддразнивание, просто раздражающую, но милую причуду своей личности, но на самом деле ему просто нужно было знать, что с Уилсоном все в порядке.       Так было всегда, с тех пор, как он впервые увидел его.       И после всех моих усилий он… умрет прямо у меня на глазах.       Важно ли это теперь?       — Я уже начал думать, что ты не справишься, — непринужденно сказал Морс. — Я впечатлен, но и разочарован — я хотел, чтобы ты был здесь, чтобы увидел это, услышал, как его голова бьется о стену, а ты просто стоял там, с палкой, которая могла бы спасти его, в руке… — Он улыбнулся. — …Думаю, было бы даже лучше.       Хаус зажмурил глаза, тяжело дыша носом и сильнее опираясь на костыль. Фантомный выстрел, брызги эхом отдавались в его мозгу, пробивая все новые дыры в хрупкой системе.       Конечно, важно. Уилсона любили, всегда любили, и он знал это — Боже, как он надеялся, — каждый день. Задолго до того, как они оказались вместе, он прекрасно знал, что является центром вселенной Хауса.       Если он не знал тогда, то знает сейчас.       — Все было бессмысленно, м? — Морс насмехался в пустоту, безумная, болезненная улыбка становилась все шире. — Я знал, что в конце концов ты все поймешь, «о великий гениальный доктор». Если бы ты только видел свое лицо в момент, когда понял, что не смог его спасти, — оно исказилось в гримасе, смешанной с едва подавляемой яростью и болью, что последнюю неделю обхватывала сердце Хауса, словно тиски, разрывая его на куски. Хаус хотел убить его на месте, чтобы тот разделил с ним хотя бы часть этой боли. — Так же, как не смог спасти ее, — неровно шипел Морс, крепче сжимая руку Уилсона.       Хаус отчаянно смотрел в глаза Джеймса, даже когда ему казалось, что это убивает его. Утопая в тепле, любви и мучительной боли.       — Теперь ты узнаешь, каково это, — почти безмятежно продолжал Морс, его искаженная улыбка стала почти мечтательной. Облегченной. — Я не против умереть, если только заберу тебя с собой.       Если бы жизнь Уилсона подошла к концу… он бы знал, без сомнения, как сильно его любят. Он не был бы одинок в свои… последние минуты. Он знал бы, что Хаус был рядом с ним до самого конца и любил его. Что он был всем для него, и для всех остальных, кто его поддерживал. Всех, кого он спас.       — Когда он умрет, когда я увижу на твоем лице то, что чувствовал в ту ночь, я буду готов, — мрачно сказал Морс, но его голос был до жути спокоен. — Я хочу, чтобы ты вспомнил, что ты сделал… — Челюсть сжалась. — …что ты потерял… — Он еще глубже впился пальцами в руку Уилсона. Хаус не мог оторвать взгляд от глаз Уилсона. Ему хотелось, чтобы мог. — …что все это — твоя вина, до конца твоей жалкой жизни.       По онемевшей щеке Хауса скатилась горячая слеза, зеркально отражая те, что постепенно заливали глаза Уилсона. Он едва почувствовал это.       — Ты собираешься покончить с собой, когда он уйдет, не так ли? — пролепетал Морс. Это был не вопрос. Никоим образом. — Тебе тоже больше не для чего жить. — Его лицо не выражало ни одной эмоции. — Просто знать это — достаточно для меня.       Любая минута, любая секунда могла стать последней. Он держал трепетный взгляд на Уилсоне, словно свою руку, теплую и надежную.       В любую секунду он может прострелить ему голову.       Он почти чувствовал это нежное, любящее прикосновение.       Я люблю тебя, Джеймс.       Мне так жаль.       — Я дам тебе попрощаться, — тихо сказал Морс. Если бы Хаусу было не все равно, он бы заметил, что это было лишь наполовину насмешкой.       Его разум метался в бешеном ритме. Не в силах уловить связь. Не удавалось связать две мысли воедино. Еще нет, еще нет, я могу остановить это, я могу спасти его…       У меня нет выбора.       — Мне нужно тебе кое-что сказать, — сумел вымолвить он, обращая на Морса как можно меньше своего внимания.       Морс прищелкнул языком, сузив глаза в напряженном веселье. — Я бы на твоем месте сначала попрощался. — Ухмылка исказила его лицо. — Просто на случай, если я не смогу ждать так долго.       Хаусу потребовались все силы, чтобы снова посмотреть в глаза Уилсону. Возможно, в последний раз.       — Уилсон, — задохнулся он, сжимая костыль так сильно, что на руке остался синяк. — Я… — Не извиняйся. Он не хочет этого слышать, не сейчас. Последнее, что он услышит, не должно быть то, что я снова такого мнения о себе. Не тогда, когда он уже знает, что я умру.       Это не то, что ему нужно. Ему нужно знать, что его будут любить до конца.       Это все, что я могу ему дать. Последнее, что я могу для него сделать.       Он сглотнул, тяжело моргая, сосредоточившись на своем лучшем друге почти шестнадцати лет и любимом последнего месяца их жизни. Месяца, который убил их за то, что они наконец-то осмелились быть счастливыми.       — Ты сделал мою жизнь достойной, — прошептал он, голос срывался. — Я никогда… не был счастливее, чем с тобой. С тех пор, как мы встретились.       Уилсон слабо улыбнулся, печально.       Я никогда больше не увижу эту улыбку.       — Я люблю тебя… Джеймс, — вздохнул Хаус, игнорируя боль, слезы на их лицах, игнорируя все остальное, кроме своего Уилсона. — Я… Я всегда буду…       На этот раз улыбка отразилась и в глазах, едва-едва.       — Я тоже тебя люблю, — дрожащим голосом сказал Уилсон, и на мгновение Хаус смог почти не обращать внимания на пистолет, приставленный к его виску. — Я… — Придушенный всхлип оборвал речь, губы сильно дрогнули, пока он попытался восстановить контроль над собой, — …ты даже не представляешь.       В его глазах виднелось мучительное чувство вины.       Нет. Нет…       Вина, он вдруг понял, что жизнь, которой он так глубоко дорожил, закончится сразу после его смерти, а он не сможет его спасти.       Что не сможет попросить его жить, потому что меньше всего он хотел бы, чтобы его лучший друг существовал в невообразимой агонии, когда он уже и так долго страдал. Такая судьба в разы хуже смерти.       Он не может так умереть. Я не позволю этому случиться.       — Ты спас меня, — продолжал он. — Ты знаешь это. Ты знаешь, что я не смог бы пройти через боль… — Он замолчал, горло сжалось, и он впился взглядом в его глаза, вспоминая каждый момент жизни с теплыми, любящими глазами Уилсона, умоляя его понять. — Я был…       Ужасный всхлип вырвался из его груди, поднялся по горлу и задушил прежде, чем он смог закончить.       Нет никакого «был». Нет, пока он… пока он еще здесь.       — Я счастлив, — слабо пробормотал он, слезы начали падать. — Я счастлив, Джеймс.       — Грег… — Уилсон тоже всхлипывал. — Я так тебя люблю. — Губы дрожали. — Не… не смотри, когда все закончится. Пожалуйста, просто… не делай этого с собой… — голос сорвался.       Хаус хотел бы умереть вместе с ним, прямо здесь и сейчас.       — Я тоже тебя люблю, — прошептал он вместо этого, набрав в легкие воздух. — Я… люблю тебя, Уилсон.       — Хаус, — вздохнул Уилсон, невыносимо нежно. Любяще. На ужасное мгновение он подумал, что это все. Последнее, что Уилсон сказал ему перед тем, как пуля пробьет его мозг, и глаза станут пустыми и стеклянными.       Но этого не произошло.       — Ну? — произнес Морс после удушающей минуты молчания. Его выражение лица ничего не выражало. — Что ты так хотел мне сказать?       Впервые с тех пор, как он попался в эту ловушку, он повернулся, чтобы посмотреть на мужчину.       Но сначала «утонул» в глазах Уилсона. Запомнил каждую черту лица в своей памяти, в сердце и душе.       На всякий случай.       — Прости, — прохрипел Хаус. Лицо Морса не изменилось, но ему показалось, что он увидел едва заметный спазм мышц в челюсти. — Мне жаль, что я не смог ее спасти. — Голос сорвался на полуслове, и он болезненно сглотнул. — Я… — На этот раз лицо Морса напряглось, и Хаус продолжил более спокойно, опустив взгляд. Вероятно, шансы покончить с его жизнью примерно такие же, как и спасти ее. — Я… Подвел ее, и я подвел тебя. — Он больше не чувствовал вины, не сейчас, но знал, что она там, в груди, как это было раньше.       До того, как сердце «умерло». Когда Уилсон был рядом с ним.       — Я не успел вовремя, — выдавил он из себя, голос напрягся. — Я должен был, должен… — Взгляд Морса не дрогнул. Но его хватка за пистолет казалась чуть слабее. — Это был… наш последний вариант, наш лучший вариант, мы не знали…       Он сделал неглубокий, неуверенный вдох.       — Должно быть, у нее было редкое генетическое заболевание, которое вызвало аномальную свертываемость крови при приеме лекарств, — солгал он, сердце слабо подрагивало. Это хоть и было возможно, но Морс категорически отказался от вскрытия, включая любые другие анализы, после того, как они установили «причину смерти». Что-то промелькнуло в холодных глазах Морса, и этого было достаточно, чтобы он продолжил. — Я не мог точно знать… — Он резко закрыл глаза, повесил голову и с отвращением покачал ею.       Должен был.       — Но это моя вина, — хрипло прошептал он. Снова посмотрел в сторону Морса, заставляя себя встретиться с ним взглядом сквозь затуманенное зрение. — Мне так жаль.       Морс уставился на него, его лицо было почти нечитаемым на эмоции, но сильно потрясенным.       Он дрожал. Хаус был уверен в этом. Так и должно было быть. Так и было.       Пистолет больше не был прижат к виску Уилсона.       Давай.       Ну же, пожалуйста…       Пожалуйста… Господи… просто оставь его в живых.       Пусть. Уилсон. Будет. Жить.       — Хорошо, — наконец выдохнул Морс, отстраненно. Беспомощно. — Тогда ты вспомнишь, каково это.       Двигая пальцем к спусковому курку. Как будто в трансе.       — Стреляй в меня первым! — крикнул Хаус, делая еще один шаг в их сторону, затем еще один. — Пожалуйста, пожалуйста… — Умолял о пощаде. Если в нем осталась хоть унция человечности осталась. Еще секунду. Еще немного.       Морс разразился истерическим, ломаным смехом.       Хаус выпал.       Морс закричал в шоке.       Пистолет отбросило в сторону.       Уилсон бросился на пол.       Упал вместе с ним…       БАХ БАХ БАХ БАХ БАХ БАХ БАХ БАХ БАХ БАХ БАХ БАХ БАХ.       Отдает в мозг.       Джеймс?       Он чувствовал его наполовину под собой, укрывая, как мог, на чистом инстинкте. Ему было тепло.       Много выстрелов…       Он не знал, выстрелил ли Морс в него, когда тот бросился вперед, был ли он в шоке и истекал ли кровью под действием адреналина.       Ему было все равно, пока он не смог сдвинуть голову настолько, чтобы посмотреть в глаза Уилсону.       Такие же теплые, полные жизни и любви, как и всегда.       И отражали дикий ужас в его собственных.       Застыв, они отчаянно вглядывались в лица друг друга. Умоляя о знаке.       Уилсон решился первым, дрожащей рукой погладил по чужой щеке, будто был уверен, что все это нереально. Что мир вот-вот закончится, и между ними прольется кровь.       Хаус потянулся к нему в замедленной съемке, проводя онемевшими кончиками пальцев по грязным, слипшимся волосам.       Это сделало все реальным.       Они без слов передавали друг другу отчаянные, постепенно успокаивающие прикосновения.       Я в порядке.       Ты в порядке.       Хаус прижался к нему так крепко, как только мог, не задохнувшись, обхватил руками его талию и зарылся лицом глубоко в его шею, судорожно задыхаясь. Уилсон водил рукой по спине и выше.       Он беззвучно плакал, грудь яростно вздымалась, и Хаус догадался, что делал это не один он, поскольку слабо целовал шею Уилсона, не желая отпускать надолго, даже чтобы поцеловать по-настоящему.       У них будет время.       Хаус пробормотал что-то похожее на имя Уилсона, прижавшись к нему губами, и Уилсон издал нечто среднее между мучительным стоном и воем, больно прижавшись к нему.       Они могли не обращать внимания на кровь, льющуюся в их сторону. От мертвого от удара.       Все неважно.       Все.       Уилсон с большим трудом повернул голову, чтобы впиться долгим, небрежным поцелуем в чужие волосы, выдыхая безумный, радостный призрак смеха, крика.       Все.

***

      После того, как их вывели из объятий на полу, чтобы медики еще раз проверили их на наличие травм, несколько полицейских повели мужчин вниз по лестнице к одной из машин. Они держались друг за друга как можно крепче, не отпуская друг друга ни на секунду даже во время осмотра. Хаус тяжело опирался на Уилсона и побитый костыль, чтобы не упасть во время спуска, а Уилсон крепче обхватил его за талию, слабо потирая спину другой рукой, явно чувствуя напряжение в каждой мышце.       В машине они не произнесли ни слова. Просто прижались друг к другу, половину времени плотно закрыв глаза, а остальное — не сводя их друг с друга, словно в противном случае один из них мог исчезнуть. Сжимали в кулаки ткань рубашки, ласкали руки и лица, впивались в шеи отчаянными поцелуями.       Уилсон был слишком бледен.       Хаус подавил настоятельную, плотскую потребность защитить, решить проблему, действовать, ведь сердце Уилсона билось. Он чувствовал это пальцами, нежно прижимавшимися к его сонной артерии с той секунды, как они рухнули на заднее сиденье. Сердце билось непрерывно. Он боролся с желанием больно вывернуть шею и прижаться головой к груди Уилсона, чтобы услышать и почувствовать его живое дыхание.       Выражение лица того ничуть не изменилось, когда он, дрожа, положил на него пальцы. Он просто смотрел с теплотой, говорящей, что он любит его всем сердцем.       И оно продолжало биться, даже если часть его все еще не уверена, что так и будет.       Когда они наконец остановились перед своей квартирой, горло Хауса сжалось; он не осознавал, что у него головокружение и дрожь, пока Уилсон не сжал его крепче и не прошептал его имя, пытаясь успокоить.       Я здесь. Все кончено.       Он нежно сжал его руку, и Хаус растаял, поглаживая костяшки пальцев и просовывая большой палец между ладонями, чтобы погладить чувствительную кожу в успокаивающем ритме.       Полицейские вошли первыми, чтобы проверить, нет ли опасности, прежде чем завести их в дом и собрать вещи для временного проживания в гостинице. Хаус не очень внимательно слушал объяснения дальнейших действий во время поездки — он был более чем уверен, что в кои-то веки Уилсон тоже не слушал — но он уловил, что они останутся в отеле на несколько дней, пока квартиру будут обследовать на предмет камер и Бог знает чего еще.       Он слышал, как они возвращались к машине, спустя, казалось, несколько часов (он держал Уилсона, Уилсон был жив в его объятиях и обнимал его лицо, чтобы наконец поцеловать в губы, беспокоился, что сердце может сдаться, если бы он сможет заставить себя заботиться, пока тот почти безумно целовал его в ответ) или секунд (он не мог вернуться туда, не мог).       Он едва успел выйти из машины и тем более подняться по ступенькам. Понятия не имел, сколько времени это заняло, знал только, что Уилсон держит его, прижавшись к его боку, руки обхвачены крепче, чем хватка за битый костыль.       Вид гостиной, которая когда-то была его убежищем, укрытием от всего мира, а затем началом его отношений с Уилсоном — тот настороженный, полный надежды первый поцелуй, — и центром их совместного времяпрепровождения даже до этого, заставил его грудь снова онеметь и похолодеть, а колени — ослабеть, зрение потемнело по краям.       Он обнял Уилсона так крепко, как только возможно, чтобы удержать их обоих в вертикальном положении, и с ужасом понял, что Уилсон застыл на месте, дрожа от страха.       Его взгляд рывком переместился с места, где они стояли у входа, в темный коридор.       Темная фигура, самодовольно прислонившаяся к дверной раме, с пистолетом, направленным в грудь лучшего друга.       Возможно, это было последнее, что он видел этой ночью. Если только тот не ждал в их спальне.       Он притянул Уилсона максимально близко к себе, обнимая так, словно мог раствориться в его теле, нежно направляя его голову к своей шее и гладя волосы. Вдыхая воздух, который пах им, даже если тот отдавал недельной грязью и кровью.       Раздразнивая, мучая Уилсона даже в смерти…       Когда до него дошло, слишком поздно, Хаус был готов оторвать свое чертово ухо, чтобы вытащить наушник. Он схватил и выдернул его вибрирующими пальцами, и был уже на грани того, чтобы бросить предмет на пол и раздавить ботинком, блядским костылем, чем угодно, все его существо кричало об уничтожении, пока ближайший к двери коп не уловил дикий взгляд в его глазах и тихо, но твердо остановил его, протягивая руку за важной уликой.       Мышцы Хауса напряглись, пока он передавал ее.       Негласное правило, что если забыть об этом, оставить все позади, то все закончится холодным, изуродованным телом Уилсона. Пропитанным кровью.       Когда они наконец смогли двигаться, то помогли друг другу добраться до спальни и упаковали как можно меньше вещей, как можно быстрее. Это действо означало вынужденную потерю контакта на мгновения, так что тело Хауса охватила такая паника, какой он никогда раньше не испытывал. Теперь, когда Уилсон в безопасности и большая часть мертвящего онемения прошла, каждая его часть балансировала на ножах, кожа горела, распространяя жар по органам. Он чувствовал все, видел все, слышал все, но потери прикосновения Уилсона было достаточно, чтобы он взорвался или просто рухнул жалкой, разбитой кучкой на пол их спальни.       Его некогда любимого места.       Уилсон, должно быть, чувствовал то же самое, потому что напрягался каждый раз, когда не касался Хауса, и все еще дрожал и шатался на ногах, пытаясь с трудом собрать свои вещи.       Хаус хотел закричать, но только так крепко сжал костыль, что ему показалось, что он услышал слабый треск. Грег прихрамывал, чтобы дать Уилсону ободряющие прикосновения, и они оба могли продержаться, пока не выберутся оттуда и снова не обнимут друг друга.       Дыхание Уилсона было слишком быстрым, слишком поверхностным, глаза расширились от ужаса, он каждые несколько секунд дергал головой в поисках Хауса. Это разрывало и без того слабое сердце Хауса.       Полицейские бесшумно пронесли их сумки к машине; Хаус даже не смотрел на спальню, прижимая Уилсона к груди, закрывая ему глаза и покрывая поцелуями все его лицо, а затем ведя его обратно через то, что еще чуть больше недели назад было домом.       Они не ослабляли хватку друг друга на протяжении всей поездки.

***

      Гостиничный номер был хорошим. Что еще важнее, в нем две были большие, удобные кровати и скромный, но просторный душ, в котором легко могли поместиться оба. Уилсон хотел принять его как можно скорее, как только они приехали, и Хаус подозревал, что дело было не только в отсутствии гигиены и грязи, от которой он хотел отмыться.       Они не произносили ни слова, пока раздевали друг друга, просто целовались и благоговейно прикасались, поглаживая спины и плечи, груди до живота. Длинная щетина Уилсона терлась о его собственную, и он с любопытством и нежностью провел по ней, прижимаясь к щеке Уилсона для очередного поцелуя. Они жались друг к другу, как только оказались под горячей, успокаивающей водой. Обычно душ был сущим адом для ноги Хауса, особенно если он находился в нем более нескольких минут, но, несмотря на нагрузку, это сейчас не важно. Уилсон был рядом, чтобы держать его ровно, и он почти не чувствовал боли. Хаус тщательно вымыл любимое лицо, не обращая внимания на дыру в горле, зияющую в груди, когда нежно прикасался к синякам, слегка искривленному, все еще распухшему носу. Ему было невыносимо думать о том, какую боль испытывал Уилсон — и продолжает испытывать.       Уилсон ободряюще улыбнулся, погладил его по спине и потрепал по волосам. Я в порядке.       Неделя без душа и редких, несерьезных, в лучшем случае, ванн стекала в канализацию.       Они побрились вместе, касаясь плеч и бедер. Уилсон хотел снова почувствовать себя нормальным, любым доступным ему способом. Когда они целовались, все было действительно нормально, почти как раньше, Хаус осыпал маленькими поцелуями гладкие щеки, челюсть и чужой подбородок.       После обеда приехала Кадди, привезла вещи Грега из больницы и средства для лечения носа Уилсону. Она отчаянно всхлипывала и крепко прижала к груди Джеймса, а потом и Хауса, который не отходил от нее так долго, что потерял счет времени. Она обняла их обоих, пробормотала, что пациент легко выжил, с ним все будет в порядке, и она не хочет выдвигать обвинения после того, как ее проинформировали о ситуации. О похищенном оксикодоне позаботятся, а с тем, что осталось от полиции, разберется она и юристы больницы. Когда она передавала ему добрые, заботливые пожелания команды, ногу чуть отпустило.       Парамедики уже проверили Уилсона на сотрясение мозга, но она на всякий случай исключила симптомы и провела основные тесты, которые он прошел блестяще. Она аккуратно вправила ему нос — сдавленные вздрагивания и болезненные вздохи Уилсона вновь пробудили в груди Хауса кипящую ярость и страх, которые он смог успокоить, лишь взяв напряженную руку Уилсона в обе свои и сжав их, — осторожно открыла упаковку шины и наложила повязку.       Кадди не стала задерживаться после окончания работы, явно желая остаться и убедиться, что с ними все в порядке, но зная, что они предпочтут пока побыть вдвоем. Она оставила сильные обезболивающие и антибиотики от возможной инфекции, обняла и поцеловала их обоих в лоб, дав строгое указание позвонить ей, если им что-нибудь понадобится.       В любое другое время Хаус не замедлил бы ухмыльнуться, вздернуть брови и выдать непристойную шутейку.       Но он мог только улыбаться.

***

      Хаус крепко обнял Уилсона за талию, уткнувшись ему в шею и глубоко дыша.       За окном еще только начинало светать, но они уже лежали в постели, согретые и в свежих, чистых пижамах. Они съели столько, сколько смогли, — оба проголодались, — и после недели почти без сна практически рухнули в постель.       Матрац и одеяла в отеле были одними из лучших ощущений, которые Хаус когда-либо испытывал, уступая лишь теплу тела Уилсона, прижавшегося и обхватившего его.       Он отогнал все остальные мысли.       Они лениво гладили друг друга, отчаяние прежних прикосновений начало исчезать. Хаус провел пальцами по ребрам Уилсона, по его позвоночнику, взгляд опустился, когда на грудь словно упал новый камень. Он заметно похудел, даже сквозь рубашку. Подозревал, что и сам был не в лучшем состоянии здоровья — не то чтобы оно было таковым с самого начала, — но это…       — Все в порядке, — пробормотал Уилсон, осторожно взяв его встревоженную руку в свою и крепко обняв. — У меня такое чувство, что мы быстро все наверстаем.       Хаус не мог ответить. Не хотел загадывать наперед.       — Никогда не думал, что так скоро окажусь снова в отеле, — слабо пошутил Уилсон, выдохнув полузадушенный смех.       Резко уткнувшись лицом в его теплую шею, Хаус начал плакать впервые с тех пор, как обнял его на залитом кровью полу, и понял, что все это чувство исходит не от него. Он крепко сжал любимого, дыхание стало быстрым и поверхностным, он дрожал так, как не дрожал с самого детства. Холод.       — Эй, эй… — обеспокоенно прошептал Уилсон, так спокойно, притягивая его еще ближе и гладя по волосам. Он тоже дрожал.       Хаус зажмурил глаза, чтобы сдержать слезы. Это ему не удалось, он все равно чувствовал, как они пропитывают кожу Уилсона.       Уилсон прижался лицом к шее Хауса. — Грег, — шептал он между прикосновениями губ, легкими нежными поцелуями. Хаус почувствовал слезы, и ласково, успокаивающе уткнулся носом в его шею в знак извинения.       Медленно, неуклонно, их дыхание приходило в норму, успокаивалось. Хаус долго и глубоко вдыхал запах Уилсона, чистый и знакомый. Безопасный. Он почувствовал улыбку Уилсона на своем горле, облегченный вздох, когда мышцы снова расслабились.       Некоторое время они молчали, пока не стало совсем темно и единственным источником света в комнате не стало теплое свечение лампы. Уилсон почти незаметно скривился, и Хаус мгновенно пришел в состояние повышенной готовности.       — Что случилось? — пробормотал он, сердце бешено колотилось, он отстранился ровно настолько, чтобы проследить за выражением его лица и осмотреть. При виде избитого Уилсона его охватила новая волна тошноты и паники. Уилсон потянулся, чтобы утешительно прикоснуться к его щеке, и Хаус чувствовал себя потерянным без руки, надежно обхватившей его спину; какая-то часть его ненавидела себя за это.       Уилсон тяжело сглотнул и нежно провел большим пальцем по короткой, чистой щетине Хауса, касаясь его губ. Он не мог встретиться с ним взглядом.       — Джеймс?       — Я… знал… — Уилсон сильно сжал губы, изо всех сил пытался сдержаться, но, похоже, понял, что усилия напрасны, слишком много сил пришлось приложить, чтобы сдержаться. Слезы полились ручьем, сжатые губы дрожали. — Я знал, что ты лжешь, когда… Обещал жить…       Хаус наклонил голову и почти болезненно зажмурил глаза, мышцы напряглись, он взмолился, — Не надо, не надо… — дышал быстрее, слишком быстро, и это причиняло боль.       Конечно, Уилсон знал. Он должен был знать, понимая Хауса так, как он сам, изнутри и снаружи. Услышать это совсем другое дело.       — Все хорошо, — прошептал Уилсон сквозь неровное дыхание, нежно поглаживая его щеку и прижимаясь лбом к чужому лбу. — Я здесь, все в порядке.       Хаус знал, что Уилсон тоже видит призрак, витающий над ними. Он уже должен был умереть, чувствовал, как это знание зеркалом отражается в глубине боли Уилсона, его сердечной боли.       Он открыл глаза, с грустью глядя в теплые, любящие темно-карие напротив, своего лучшего друга, переполненные слезами, текущими по его лицу при мысли о потере. Каждая из них резала ножом сердце.       Хаус прикоснулся к его лицу, вытирая слезы большим пальцем. — Я не смогу жить без тебя, — хрипло пробормотал он, не пытаясь подавить дрожь в пальцах. Он вложил во взгляд столько любви, сколько мог передать, желая, чтобы тот понял.       — Как ты думаешь, что бы я чувствовал? — слабо прошептал Уилсон, взгляд немного смягчился. — Ты собирался пожертвовать собой ради меня, ты… — Он поперхнулся, и Хаус свободной рукой погладил его по спине, притягивая ближе. Прости меня, — …умолял его… убить тебя. — Хаус прижался лбом к его лбу, поглаживая спину четкими, успокаивающими кругами, чтобы остановить его. Я здесь. Прости.       Они молча держали друг друга несколько минут.       — Я просто хотел думать, что ты жив, — наконец вздохнул Уилсон, слегка сжав Хауса. — Я не хотел… чтобы ты жил в агонии, но я просто… — Он снова зарылся лицом в плечи Хауса, свернувшись калачиком и прижимаясь поцелуем к его пульсирующей артерии, — …не мог вынести смерти, зная, что тебя больше нет. — все это прозвучало как один невнятный крик, но Хаус услышал каждое слово.       Он прижал голову Уилсона к своей шее, зарываясь подбородком, челюстью, щекой в его волосы и осыпая поцелуями, крепко двигая его к своему телу, а рукой ведя вверх и вниз по его спине, медленно и нежно.       — Прости меня, — повторял он снова и снова. Я здесь. Ты в безопасности. Прости меня.       И Уилсон поцеловал его отчаянно, с обожанием, переходя ото рта к каждому дюйму лица и шеи.       Хаус ответил взаимностью.       Когда они уже почти выдохлись, осторожно отстранились и перекатились на спину, соприкасаясь плечами, руками и бедрами. Сердце Хауса успокоилось, как ему показалось, впервые — ему было тепло, уютно, а Уилсон лежал рядом с ним, положив руку на его собственную. Он едва мог держать глаза открытыми, невольно погружаясь в долгожданный сон.       — Я бы все равно предпочел встретить тебя, — мягко сказал Уилсон, поглаживая его пальцами, прижимаясь ближе к его боку.       Хаус повернул к нему голову, широко раскрыв глаза и чувствуя тошноту внутри, и увидел, что Уилсон смотрит на него с грустной, любящей улыбкой. Он быстро отвел взгляд, борясь со жгучим комком в горле, и пробормотал: «Ты сумасшедший.»       Уилсон погладил его по руке и сжал ее. Грег почувствовал, как слегка пожал плечами. — Может, и так, — поддразнивающе пробормотал он, слегка ударившись плечом о плечо Хауса. — Не я ли знаю тебя достаточно долго?       Когда Хаус снова посмотрел на него, в его глазах был блеск — игривый, но расслабленный, полный любви и обожания.       Уилсон сжал его руку, а затем переместил ее на шею, улыбка стала ярче, и он притянул любимого в теплый, небрежный поцелуй. Хаус лениво поцеловал в ответ, просунув свои пальцы между пальцами Уилсона и дразня его ладонь большим.       Через несколько минут, когда страсть не утихла, стало ясно, что поцелуи не закончатся. По крайней мере, сном.       Уилсон медленно забрался на него сверху, обхватив его тело своим и с надеждой ища лицо. Хаус притянул его к себе достаточно близко, чтобы ощутить каждый дюйм; онколог издал задыхающийся смешок, опустив бедра настолько, что его пах коснулся паха Хауса. Второй задохнулся, откинув голову на подушки. Учитывая размер кровати и то, как близко друг к другу они находились, а были практически посередине, он был несказанно благодарен за все это дополнительное пространство, Уилсон целовал дорожку по его шее, двигаясь назад, подстраиваясь под его тело.       Сердцебиение участилось, и уже не было неприятным. Возбуждение было — слишком — блаженное, короткое бегство от всего, даже если он знал, что им придется столкнуться с этим, жить с этой ситуацией вечно. Сейчас они в безопасности, они вместе, и все снова хорошо.       Адреналин повышался.       Уилсон спустил одеяло; Хаус не возражал, даже пусть за стеклянными балконными дверями совсем холодно. Ему нет. Особенно когда Уилсон положил руки на бедра, поглаживая косточки большими пальцами, и тепло разлилось по нему, скопившись в нижней части живота.       Уилсон целовал дразняще медленно, влажно, небольшую выпуклость в брюках Хауса. Тот резко выдохнул, со стоном, и заерзал под его руками, но не раньше, чем Уилсон задрал рубашку и стал целовать чуть выше талии: живот… грудь… И горло, «пробираясь» вверх по телу Хауса. К этому моменту диагност уже задыхался и хныкал. Уилсон тихо застонал, целуя любимого в челюсть, потянулся вниз, чтобы стянуть с него рубашку полностью, затем свою собственную, прежде чем обхватить Хауса руками за талию. В глазах играл дразнящий огонек.       — Грег, — хныкал Уилсон, раскачиваясь на нем, пока тот не подавил крик и не вцепился в спину онколога, бессвязно умоляя. Уилсон судорожно кивал, облизывая и целуя горячую кожу, потянулся вниз, чтобы сдернуть брюки и боксеры до колен с обоих.       В тот момент, когда они наконец соприкоснулись, когда Уилсон поцеловал его и начал двигать обнаженными бедрами в ритме — слишком быстром и слишком медленном одновременно — Хаус хотел выть и стонать, смеяться и плакать, вцепиться в Уилсона всеми конечностями и никогда его не отпускать, но он ограничился ответным поцелуем.       Они занимались любовью. Он всегда считал это слово невыносимо пошлым и банальным, хотя, признаться, во время секса с Уилсоном оно приходило ему в голову чаще, чем хотелось бы, но сейчас от этого на глаза навернулись слезы. Он провел руками по спине Уилсона, груди, животу и бокам, обхватил его щеки, чтобы поцеловать, а затем снова прижал руками, еще крепче, чем прежде.       Я люблю тебя, я люблю тебя, Боже, я блять так люблю тебя…       Отдаленно он осознал, что говорит это вслух, бормоча на ухо Уилсону, и тот подавил что-то похожее на всхлип в ответ.       Горячая кожа, нарастающий жар в животе, постоянные волны наслаждения…       Уилсон с обожанием прикасался к нему повсюду, покрывая поцелуями все его лицо и беспомощно стоная, и, блять, он просто не мог больше сдерживаться…       — Джеймс, — прохрипел он, приподнимаясь так сильно, как только мог, не толкаясь ногой. — Ты… Ты… Нхх, мне нужно кончить, ты нужен мне, пожалуйста… — его голос дрожал, когда обладатель снова опустил голову на подушки. Из его горла вырывались стоны.       Уилсон кончил прямо тогда, развратно вскрикнув и ускорившись, держа его за бедра и целуя шею. Хаус хныкал, когда кончал, ноги тряслись от непреодолимого удовольствия. По его щекам скатилась слеза или две, но он не заметил этого, пока Уилсон не смахнул их поцелуем.       Когда он открыл глаза, чтобы посмотреть на него, Уилсон немного растроганно смотрел глаза в глаза, и по его лицу текли счастливые слезы.       Осыпав его сонными поцелуями, Хаус потянул его вниз, чтобы тот лег ему на грудь, где ему было бы удобно обнимать. Уилсон с радостью подчинился, обмяк, положив голову на его шею, потянулся, как кошка, и тихонько вздохнул. Они просто лежали так несколько минут в мирной тишине; Хаус уже был на грани сна, когда Уилсон зашевелился, поцеловал его в грудь и сказал, что принесет им полотенце.       Приведя себя в порядок и надев пижамы, они перебрались на другую кровать, выключили лампу и свернулись калачиком друг вокруг друга под свежими, чистыми одеялами. Уилсон все еще не мог оторваться от него, просунув одну руку под рубашку, чтобы погладить чувствительную кожу на боках и животе, провел пальцами по волосам на груди. Когда Хаус начал извиваться, он ласково хихикнул и убрал руку, чтобы погладить его спину поверх рубашки.       Хаус наблюдал, как Уилсон подтянул его голову под свой подбородок, прижался перевязанным носом к его горлу и небрежно поцеловал, с любовью впиваясь последним долгим поцелуем в его щетину, а затем сонно улыбнулся.       — Выходи за меня, — хрипло прошептал Хаус, не задумываясь.       …О, Боже.       Глаза Уилсона расширились до такой степени, что в любое другое время это было бы просто уморительно, лицо опустилось от шока.       Внутренности Хауса похолодели.       Сука, сука, сука, сука, откуда, черт возьми, это вырвалось?       Да кого я обманываю?       Я чуть не потерял его, и я больше никогда его не отпущу.       Уилсон уставился на него, непреодолимое беспокойство и стыд пронзили его нутро; он пригнул голову и отвернулся, чтобы уйти от этого прекрасного взгляда. Подбирал слова, быстро бормоча: «Я… я знаю, что это не… это не…». Он заставил себя сглотнуть через пересохшее горло, голос дрогнул. — Я просто…       А Уилсон обхватил его лицо и отчаянно целовал, губы и нос были мокрыми от слез. К тому времени, как мозг осознал этот жест, Уилсон уже отстранился, и он инстинктивно наклонился вперед, чтобы поймать чужие губы. Джеймс фыркнул и рассмеялся, побаюкивая в сладком поцелуе.       — Да, — прошептал он, поглаживая щеки Грега дрожащими пальцами. Он снова плакал — и, судя по тому, что Грег мог отдаленно ощущать вне всего своего сердца и души, сосредоточенных на Уилсоне, ему было не просто намного лучше — но он сиял. Счастлив.       Это все, о чем только мог просить Грег.

***

      Почти полчаса спустя они наконец смогли успокоиться, обхватив друг друга, крепко обнявшись. По размеренному, спокойному дыханию Уилсона Хаус понял, что тот близок ко сну, и хотел бы последовать его примеру, но в комнате было слишком темно, слишком тихо…       Что, если это все было не по-настоящему?       Вдруг у меня опять галлюцинации, и я проснусь в холоде один, а Уилсон будет мертв…       Уилсон сонно погладил его по спине, заставив слегка подпрыгнуть, и уткнулся ему в кадык. — Хаус, — сонно пробормотал он. — Хватит думать. — Он обнял Грега крепче, что сердце Хауса дрогнуло. — Тебе нужно поспать, м-угу? — прошептал он. Он, человек, который не спал уже неделю, если и вообще спал.       Хаус улыбнулся про себя, зарываясь носом в волосы Уилсона, когда тот, наконец, отпустил чужое тело, и его глаза закрылись.       Все было по-настоящему.