Око за Око

      Месяц.       Прошел месяц с момента суда, месяц с той ночи, когда Уилсон наконец вошел в его жизнь, после того, как он почти прогнал его навсегда.       Почти месяц прошел с того первого поцелуя.       Он слишком сильно провел рукой по лицу, судорожно вздохнув, прежде чем проглотил еще один кусочек хлопьев и поглубже усесться на диване. Солнце еще не взошло, но он уже не спал. В конце концов, это день, когда ему придется убить пациента. Он не мог себе представить, как он на самом деле заставит себя сделать это, но у него не было выбора. Он сделал бы почти все, чтобы не позволить Уилсону умереть, и если бы все это будет последним испытанием, если Морс решил, что ему будет достаточно весело, подвергнуть его пыткам, от которых Хаус никогда не оправится, и отпустил бы Уилсона просто ради этого… Он бы не пожалел об этом ни на чертову секунду. Он сможет жить с чувством вины, если Уилсон будет с ним.       Просто жить с тем, что произошло, в конце концов будет еще большей пыткой, потому что Морс знал, что произойдет, если Уилсон нас покинет.       Он не будет страдать и дня, прежде чем боль умрет вместе с ним.       Но даже мгновения было бы достаточно.       Хаус попытался физически «стряхнуть» с себя бесполезное чувство вины, швырнув миску с хлопьями на кофейный столик. Несправедливо, но… Что ж, если бы жизнь была справедливой, Уилсон был бы в безопасности в его объятиях. Или подальше от него.       Если его поймают, он отправится в тюрьму на всю оставшуюся жизнь, и Морс может или просто отпустить Уилсона, выполнив свое условие… Или…       В любом случае, это утро может быть последним, когда он сможет поговорить с ним — как свободный человек или… Когда-либо в целом.       — Морс, — прохрипел он.       Ужасная тишина на мгновение, затем скучающий, но самодовольный вопросительный гул.       — Уилсон, — взмолился он, зажмурив глаза. — Пожалуйста.       И Морс, должно быть, думал о том же, предвкушая пик этого веселья, потому что Хаус уловил едва различимые звуки передвижения.       Он почувствовал, как слабо забилось его сердце.       — Грег? — спросил Уилсон опустошенным голосом, но все еще таким же нежным и любящим, как всегда.       Почему ты не ненавидишь меня?       Почему ты не сбежал, когда у тебя еще был шанс?       — Джеймс, — прошептал он. Все болело. Слава Богу, грудь онемела уже давно.       — П-почему? — тяжело выдохнул Уилсон, и, по-видимому, это не имело для него большого значения. Хаус был уверен, что слышал, как тот боролся с собой, чтобы не заплакать. — Я не… Т-ты не можешь так поступить со мной, Хаус, я… — прерывистое дыхание, врезающееся в душу Хауса. — Я знаю… Я знаю, ты не поверишь мне, когда я скажу тебе это, но я люблю тебя так же сильно, как ты любишь меня, если… Не б-больше. — его голос сильно дрогнул.       — Знаю, — выдавил Хаус сквозь болезненный ком в горле. Он знал. Он не мог себе представить почему, но знал. — Мне… Мне так жаль.       — Пожалуйста, просто… — взмолился Уилсон сквозь сдавленный вздох, звучавший так, будто он вот-вот «сломается» навсегда. — Обещай мне, что будешь жить, Грег, мне нужно знать… — он прерывисто дышал и шмыгал носом, и, как Хаус понял, начал плакать, несмотря на все свои усилия.       Сердце разрывалось на части.       Знает ли он?       Знает ли он, что это может быть последний раз?       Знает ли он, что он собирается… Он будет…       Если он скажет ему что-либо, что может прозвучать бы как последнее, отчаянное прощание, Морс легко может расправиться с Уилсоном. Прямо здесь и сейчас.       Думал, сможешь испортить сюрприз, Хаус?       — Обещаю, — солгал он, слегка задыхаясь.       Уилсон издал звук, как нечто среднее между вздохом облегчения и всхлипом, и внезапно, несмотря на боль, Хаус замер, вспомнив ярость Морса, когда Уилсон плакал в последний раз. Потому что тот услышал, как его лучший друг, его возлюбленный, попросил умереть вместо него.       Но Морс продолжал молчать, и у Хауса возникло болезненное подозрение, что на этот раз ему это нравится. Самодовольно улыбаясь Уилсону сверху вниз, он изливал свое сердце.       — У нас все в порядке? — прохрипел Хаус, горячие слезы начали катиться по его щекам, а горло сжалось сквозь оцепенение.       Это последний раз, когда я с ним разговариваю.       С моим Уилсоном.       Все кончено, он уже мертв. Остались считанные дни, если не часы.       Мы уже мертвы.       — Ты идиот, — тихо сказал Уилсон.       Болезненный прилив любви подкосил Хауса, и он свернулся калачиком, пытаясь дышать и безрезультатно пытаясь сдержать слезы и сильные спазмы в груди.       — Я люблю тебя, — выдохнул Уилсон. — Очень.       — Почему? — беспомощно прошептал Хаус.       Уилсон замолчал. Словно ебаный нож в живот. Он просто не мог оставить все в покое, снова причинил ему боль, сегодня, потому что не смог контролировать свою неуверенность и ненависть к себе достаточно долго, чтобы спокойно попрощаться со своим лучшим другом.       В глубине души он часто задавался вопросом, была ли у Уилсона вообще причина. Теперь… Он не мог представить, как спасти того, кого он едва ли не жизнь мог назвать.       — Ты — лучшее, что когда-либо случалось со мной, — мягко сказал Уилсон. — Ты… Сделал меня счастливее, чем все, кого я когда-либо знал, с того дня, как я встретил тебя. — он снова слабо всхлипнул. — Ты заставляешь меня смеяться, Грег. Даже когда я несчастен, ты… Ну, ты знаешь, ты всегда знаешь, и ты всегда находишь способ вытащить меня из этого состояния, нравится мне это или нет. — в его тоне не было ничего, кроме любви и нежности, и Хаус почувствовал улыбку, которая, казалось, предназначалась только ему.       — Ты мой лучший друг, Хаус, — почти прошептал Уилсон. — Я люблю тебя так долго, что, кажется, ты завладел половиной моего мозга. — сказав это, он тихо, радостно рассмеялся, на мгновение погрузившись в теплую, любящую тишину.       Хаус закрыл глаза и уронил голову назад, подавившись прерывистым рыданием.       — Я люблю тебя, Грегори Хаус, — пробормотал Уилсон, его голос слегка дрогнул. — Не смей забывать об этом.       Он пытался сдержаться, как будто у него вообще был шанс. Он больше не знал почему. Не хотел больше драться. Он не мог навредить Уилсону, не мог дать ему больше причин для беспокойства, но, что ж…       Все остальное больше не имело значения. Больше никаких забот, никаких пряток, никаких сдерживаний. У них попросту не было времени.       Только он и Уилсон. Лучший человек, которого он когда-либо знал. Любовь всей его жизни.       Возможно, в последний раз, когда они смогут поговорить друг с другом, в последние несколько… Дней… Часов… Жизни.       — Грег? — спросил Уилсон так тихо, как будто точно знал, что происходит в мозгу Хауса — конечно, знал, — и это был точно конец.       Хаус отчаянно всхлипнул, схватившись за голову и зажмурив глаза. Он должен был остановиться, остановиться, чтобы рассказать Уилсону все, просто поговорить с ним еще немного, но…       Он будет мертв.       — Ты… — наконец выдавил он, его голос прервался сдавленным вздохом. — Ты украл все мои мысли.       Уилсон нежно фыркнул, и что-то в Хаусе пусто заболело. Он никогда больше не услышит этого голоса, никогда не почувствует его дыхания на своей коже, не прижмется к нему лицом.       Он никогда больше не увидит улыбку Уилсона.       — Я люблю тебя, — выдавил он. — Я так сильно люблю тебя… — диафрагма снова сжалась, сдавливая легкие и перекрывая воздух. Он с трудом сглотнул, мозг внезапно сосредоточился на пустом месте рядом с ним на диване. — Ты и понятия не имеешь как… — прошептал он дрожащим голосом.       — Возможно, — грустно сказал Уилсон, и в его голосе прозвучала какая-то дразнящая нотка, но быстро исчезла. — Я люблю тебя, Грег. Твоя жизнь для меня дороже всего на свете, даже если… — слегка перехватило дыхание. — Даже если ты так не думаешь.       Слеза обожгла щеку, скатываясь вниз. Он этого не заслужил. Так много любви, так много обожания. Часть его задавалась вопросом, как сильно Джеймс, должно быть, облажался за время их дружбы, что остался с ним. Любит его.       Остальная часть помнила любовь в глазах Уилсона каждый раз, когда тот смотрел на него, каждую улыбку, нежность и теплоту — благоговение — в каждом прикосновении и поцелуе.       Джеймс не облажался. И ни в коем случае.       Он просто любил Хауса.       Внезапно ледяной холод стал невыносимым, но он отказывался включать обогреватель… В течение всей прошлой недели, и, черт возьми, не собирался сейчас.       Он отказался признать, что наказывал себя ледяным.       Слабым. Жалким.       Не поэтому он не потянулся за одеялом, перекинутым через спинку дивана. Он, блять, этого не хотел.       Уилсон прижался к нему спиной, стараясь не переносить свой вес на его ногу. Поскольку он тогда не видел Хауса, тот позволил своему лицу расплыться в нелепой, смущенной улыбке, рассеянно поглаживая руку Уилсона своей правой. Левая была зажата в ладони Уилсона и покоилась на его груди. Такой теплый и в то же время все еще холодный. Должно быть, он слегка вздрогнул, потому что Уилсон неловко потянулся свободной рукой, схватил одеяло и с размаху накрыл им обоих.       — Слабак, — пробормотал Хаус вбок, даже пусть и посильнее натянул одеяло вокруг них, сжимая руку Уилсона в знак благодарности.       — Кто бы говорил, — мягко поддразнивал Уилсон, поглаживая внешнюю сторону чужого больного бедра через тонкие пижамные штаны. Как только он убедился, что Хаус согрелся и расслабился, то потянул одеяло к груди, чтобы накрыть их соединенные руки, удовлетворенно вздыхая.       Хаус снова опустил руку и, погладив Уилсона по боку, закрыл глаза, зарылся носом в его волосы. Уилсон всегда был теплым. Почти неестественно, размышлял он про себя с нежной улыбкой, ошеломленный невозможным теплом и любовью.       — Хаус, — сказал Уилсон тихо, серьезно — своим голосом — и все внутри Хауса сжалось и похолодело от страха. — Тебе не обязательно убивать его.       — Да, я знаю, — немедленно отрезал Хаус. Как будто был другой выход.       — Хаус, — повторил Уилсон еще мягче. — Пожалуйста, не делай этого.       — Я должен, — хрипло сказал Хаус. — Или ты… — он подавился рваным рыданием, что больше походило на животный рык. Кровь льется на пол, тело Уилсона искалечено до неузнаваемости, его лицо… Его глаза… Пусты.       — Я знаю, — прошептал Уилсон.       Он хочет, чтобы я позволил ему умереть.       Морс пытал его часами, пока тело не сдавалось, и я слышал все до каждой мелочи.       И я должен бы… Радоваться, испытывать облегчение… Когда он, наконец, умрет, потому что ему больше не будет больно.       Он просто уйдет.       — Нет, — сказал Хаус отчаянно громко. — Я не позволю… Не позволю тебе…       — Хорошо, — мягко сказал Уилсон. Хаус знал, что он не это имел в виду, но не мог заставить себя беспокоиться, неуверенно опустил свое тело вниз, чтобы свернуться калачиком и опереться на подлокотник дивана, сердце колотилось и болезненно учащалось дыхание. Он собирался сделать это, что бы ни сказал Уилсон. Он сделал бы все, чтобы сохранить ему жизнь.       — Грег, — взмолился убитый горем Уилсон. — Все в порядке, все хорошо.       Он хотел сдаться. Просто перестать дышать. Уже кружится голова, перед глазами все немного расплывается.       — Я здесь, — успокаивающе прошептал Уилсон. — Просто дыши.       Боль была слишком сильной, но он не мог снова подвести его, причинить боль. Никогда больше.       — Пожалуйста, — прохрипел Хаус. — Я должен это сделать, Уилсон, я не могу…       — Я знаю, — грустно сказал Уилсон. — Я знаю, Хаус, я просто не хочу… — Хаус услышал, как тот тяжело сглотнул, шмыгая носом и прерывисто дыша. Он знал, к чему Уилсон клонит. Чувство вины из-за того, что убили невинного человека, чтобы выиграть ему немного времени… Еще больше вины из-за того, что, по его мнению, он поставил своего лучшего друга и любимого в безвыходную ситуацию — убил пациента без гарантии, что это сохранит ему жизнь или приведет к его смерти.       — Не попадайся, — взмолился Уилсон, измученный, но почему-то все еще беспокоящийся. — Я не могу позволить тебе отправиться в тюрьму.       — Ты должен это сделать, — подумал Хаус. — Если бы ты позволил мне получить то, что я заслужил, в первую очередь, ты был бы в безопасности.       Он знал, что лучше этого не говорить. Он достаточно часто переходил черту, намеренно или нет, но не станет привносить это в… Сейчас. В последнее время, проведенное вместе.       — Не буду, — прошептал он, пиздецки хорошо зная, что они оба в курсе, что шансы не на их стороне. Это легко могло быть ложью, но на данный момент было лишь всем, что он может ему дать.       — Спасибо, — тихо сказал Уилсон, голос дрожал. — Мне просто… Нужно, чтобы ты был в безопасности, хорошо? — он судорожно вздохнул, и чувство вины немного глубже засело внутри. — Поешь ради меня, — пробормотал он после минуты молчания. — Пожалуйста? — его голос все еще был теплым. Полным любви. Для человека, из-за которого его почти убили. — Я люблю тебя.       Это прозвучало слишком похоже на прощание, паника пронзила Хауса, как нож.       — Нет, — взмолился он, сдерживая рыдания. — Джеймс, подожди, пожалуйста…       — Я здесь, Грег, — быстро заверил его Уилсон, сам находясь на грани срыва. — Я все еще здесь, никуда не собираюсь.       Нет…       Боже…       — Блять, — всхлипнул Хаус, схватившись за голову обеими руками и сильно сжимая, сильно дрожа.       — Знаю, — прошептал Уилсон, прерываемый дыханием и сопением… Все еще исходящим от него. — Боже, я-я знаю, Грег, я…       Ему все еще больно.       Все, что осталось от больного, убитого горем мозга Хауса, ухватилось за эту мысль. Он хотел быть рядом с ним, нуждался в том, чтобы прикоснуться к нему и самому почувствовать, что с ним все в порядке, ему тепло и он рядом, чтобы вылечить его нос и дать ему обезболивающее, отвлечь и успокоить, крепко обнять, чувствовать его ровное дыхание и сердцебиение, целовать в шею, пока он потирает спину, плечи… Шептать иногда грязные, но всегда любящие вещи ему на ухо и слышать его задыхающийся смех, чувствовать его теплую улыбку… Сказать ему, что он любит его, когда тот поцелует прямо под мочкой уха…       …Он не сможет.       Больше никогда.       — Я… Я-я… Прости за все, — выдавил он. — За все, что угодно. Я люблю тебя, ты… — он замолчал, тяжело дыша и снова зажмурив глаза. — Ты спас мне жизнь. — он наклонился, чтобы сжать свой холодный, дрожащий кулак вокруг кричащего бедра. — Ты… Спасал мою жизнь с того дня, как мы встретились.       — Грег, — Уилсон почти захныкал. Теперь он действительно плакал, его дыхание было резким и поверхностным. Этот звук пронзил сердце Хауса насквозь. — Тебе не за что извиняться. Не за что, ты меня слышишь? — в его голосе звучал тот строгий, но ласковый, любящий тон, который Хаус слышал на бесчисленных лекциях о своем здоровье, безопасности, поведении, этике или общем благополучии на протяжении многих лет.       Он сделал бы все, чтобы вернуться в больницу, где Уилсон будет спорить с ним по поводу его поведения у койки больного или конфликта с его командой.       Увидеть его лицо, его улыбку в последний раз.       — Вопреки тому, во что ты, кажется, веришь, ты не делаешь меня несчастным, — печально сказал Уилсон. — Да, ты причинял мне боль примерно так же часто, как я причинял боль тебе.       Хаус глубоко вздохнул, впиваясь ногтями в кожу вокруг шрама и заставляя себя не спорить. Даже если в глубине души он знал, что Уилсон прав, его разум никогда не принял бы это как истину. Никогда, не тогда, когда Уилсон… Из-за…       Он сдержал еще несколько судорожных рыданий, слезы капали на холодную кожу.       — Ты думаешь, что не заслуживаешь прощения ни за что, никогда, но когда это действительно становится важным, извиняешься, — мягко продолжил Уилсон, голос все еще был хриплым и дрожал. — …и ты более чем компенсируешь этим. Все.       Ему нужно было обнять его. Почувствовать его тепло, биение сердца и увидеть свет в его глазах. Даже если он не заслуживал…       Нет.       Уилсон любит меня, думает, что я заслуживаю его, и это все, что сейчас имеет значение.       — Я люблю тебя всем сердцем, Грег, — пробормотал Уилсон, голос снова дрогнул. — Ты… — он задохнулся, и то, что осталось от собственного сердца Хауса, наполнилось болью. — Тебе лучше поверить мне.       — Я верю, — выдохнул Хаус. Он не позволил бы ему думать, что ни одна из мыслей о любви и заботы не дошла до него. — Я знаю, я… Мне очень жаль. — голос сорвался, горло сжалось. — Мне… Мне так жаль, Уилсон.       — Что я только что сказал? — нежно прошептал Уилсон, и знакомое сочетание раздражения и привязанности внезапно причинило боль даже сильнее, чем любая ссора, что когда-либо у них было, когда Уилсон кричал или избегал его.       Он будет мертв. Он уйдет. Он может умереть сегодня. Возможно, мне не удастся попрощаться.       — Я… Люблю тебя больше, — наконец произнес Хаус, теплый, дразнящий тон, которого он хотел — в последний раз — прозвучал ровно. — Я никогда не был так благодарен за кражу вещей и плату в залог. — он на мгновение запнулся, вспомнив, как впервые увидел Уилсона. В первый раз тот посмотрел на него своими теплыми, глубокими, яркими глазами, широко раскрытыми от смущения и удивления. Та его глупая, застенчивая улыбка, когда они впервые выпили вместе. В первый раз он рассмешил Уилсона, и тот понял, что нашел кого-то особенного.       Он знал это с тех пор, как увидел его, цепляющегося за тот пакет, рассеянного и расстроенного, выделяющегося среди тысяч скучных, нудных врачей.       — Ты… Ты делаешь меня счастливее, чем я когда-либо был, — прошептал он, прерывисто вздыхая, когда по его щекам покатилось еще больше слез. Он крепко сжал кулак над своим шрамом, чтобы унять дрожь. — Каждый день.       — Хаус… — чуть не захныкал Уилсон. Хаус с тревогой ждал, когда он продолжит, чтобы слышать его голос как можно дольше, но все, что он мог слышать, были подавленные рыдания.       — Уилсон, — взмолился он. — Все в порядке. Я здесь, я… — он снова зажмурился, пытаясь дышать сквозь боль, пронзающую грудь. Может, сердце наконец сдало. Скорее всего, стрессовая кардиомиопатия. Но его это устраивает. Он больше не был уверен, будет ли возражать против того, чтобы пойти первым, если только сможет попрощаться.       Как бы ему ни было невыносимо причинять Уилсону такую боль… Часть его все еще оставалась эгоисткой, и он знал, что сам этого не переживет.       По крайней мере, Уилсону не пришлось бы слушать, как он будет умирать. Каждый удар, каждый крик и плач, каждый последний отчаянный вздох.       — Я люблю тебя, — выдавил он, каждое слово причиняло боль. — Боже, я… Хотел бы я сказать тебе раньше. — имело бы это какое-то значение? — Я был таким…       — Мы оба были глупы, — мягко прервал Уилсон. В его тоне не было ничего, кроме нежности, какой бы надломленной он ни был. — Слишком напуганы, чтобы… — голос дрогнул, и он сделал несколько глубоких вдохов, прежде чем неуверенно продолжить. — Чтобы… Сделать первый шаг, рискнуть тем, что у нас было.       Хаус знал лучше.       Чтобы потерять друг друга.       — Нам не следовало этого делать, — беспомощно пробормотал Хаус.       Остальная часть правды осталась сокрытой, но он знал, что Уилсон думает о том же самом.       Мы оба думали, что у нас больше времени.       — Да, хорошо, — прошептал Уилсон с явной, любящей улыбкой, — я бы не хотел, чтобы все было по-д-другому. — он запнулся на последнем слове и громко шмыгнул носом, его дыхание было прерывистым. — Это был… лучший месяц в моей жизни, ты знаешь это?       Его желудок скрутило, сердце бешено заколотилось.       — Джеймс, — прохрипел Хаус. Если я лучшее, что у него когда-либо было в жизни… Боже. — Не надо… Ты не можешь… —       — Могу, — твердо сказал Уилсон, даже сквозь отчаянные слезы. — Эти последние несколько недель я… Я никогда в жизни не был так счастлив, Грег. — ничего, кроме правды в его голосе и глубокой, безусловной любви. — Наконец-то я могу показать тебе, как сильно я тебя люблю, и… — он зашел слишком далеко, Хаус мог сказать, что он едва сдерживался, чтобы осмысленно соображать. — …ценю всю твою любовь. «Купаясь» в ней. — в этих последних трех словах была еще одна теплая маленькая улыбка, но она растаяла так же быстро, как и появилась.       — Уилсон… — Хаус заскулил. — Джеймс… Я… Ты знаешь, это было лучшее, что у меня когда-либо было, я… Мне не должно было так повезти, но мне повезло, и…       Не оставляй меня. Ты не можешь умереть.       — Ты был лучшей частью моей жизни с… С того дня, как мы встретились.       Ты этого не сделаешь. Ты этого не заслуживаешь. Ты не можешь оставить меня.       — Ты… Единственное, что делает меня счастливым.       Пожалуйста.       …кто-нибудь, что-нибудь там… Если я был неправ… Пожалуйста.       Уилсону потребовалось много времени, чтобы ответить, слишком много, и Хаус уж только начал паниковать, открыв рот, чтобы позвать его, когда резкий, дрожащий вздох пронзил ухо.       — Боже, я… Так сильно тебя люблю. — но что-то было не так, голос был напряженным, почти испуганным и кровоточащим от горя. — Грег, — выдавил он. — Я… Блять… — теперь он рыдал, изо всех сил пытаясь выдавить из себя хоть слово, и Хаус внезапно понял, что сейчас произойдет, это безвозвратно давило на его грудь. — Я… Я должен идти.       Лед потрескался. Леденящий холод в последний раз затопил его беспомощное, бесполезное тело.       Нет, нет.       Он бесполезно кивнул самому себе. Не думать, не дышать.       Он умрет, он умрет, и я, возможно, никогда больше не заговорю с ним, лучшим человеком, которого я когда-либо знал, единственным, кто может меня терпеть… Кто любит меня… Мой лучший друг, он будет мертв. Уйдет, и я не смогу его спасти.       Я люблю его, и из-за меня его убьют.       — Хорошо, — наконец выдавил он сквозь сдавленные вздохи. У него кружилась голова, и мир становился расплывчатым. — Я… Я не… Я…       — Дыши для меня, милый, — взмолился Уилсон, и Хаус ни на секунду не усомнился в никогда ранее не использовавшемся ласкательном имени. За это он бы, без сомнения, безжалостно высмеял бы Уилсона — но в то же время нежно, игриво — но… Теперь это был последний шанс.       До свидания.       — Все… Все будет хорошо, — выдавил Уилсон сквозь безнадежные рыдания, и Хаус тоже всхлипывал, каждый резкий, неглубокий вдох причинял боль. Может, ложь не так уж плоха, когда она — единственная надежда, которая у тебя осталась. — Я… Я так сильно люблю тебя, Грег. Так сильно.       До свидания.       — Джеймс, — выдавил Хаус. — Я люблю тебя, я люблю тебя, я… ты…       Времени не было. Не было и слов.       — …ты сделал мою жизнь стоящей того, чтобы жить, я… Я был так счастлив…       Впервые за многие годы он позволил себе быть счастливым, и это привело к смерти его лучшего друга.       Это моя вина. Я слишком много раз тащил его за собой вниз. Я просто никогда не думал… Что это… Закончится этим.       — Это все, о чем я когда-либо мог просить, — пробормотал Уилсон. — Делать тебя счастливым. Быть счастливым с тобой.       И это убьет тебя… Разве это того стоило?       Он смог только слабо вздохнуть, жалобно всхлипнув в знак согласия. Нет времени рассказывать ему все. Он даже больше не мог вспомнить большую часть происходящего.       Как вы думаете, оно того стоило?       — Блять… — Уилсон всхлипнул. Сердце Хауса онемело, опустело. Кричало от боли. — Я люблю тебя, Грег, больше, чем все это… Все будет хорошо, просто… Будь в безопасности, Боже, мне нужно, чтобы ты был в безопасности, с тобой все будет хорошо, я… — он подавил в себе вопль, задыхаясь. — …Я люблю тебя.       Прощай.       — Я тоже тебя люблю, — отчаянно прошептал Хаус. Осталось всего несколько секунд. — Я люблю тебя, я люблю тебя… — Уилсон умирал у него на руках, его дыхание становилось все слабее, а сердцебиение замедлялось. Наблюдает, как любовь вытекает из его глаз, пока он держит его за руку и отчаянно бормочет. Отдавая ему всю любовь, на которую он был только способен, в его последние минуты. — Я люблю тебя…       Если только мне удастся поговорить с ним снова…       — Я люблю тебя, Джеймс…       Возможно, это произойдет прямо перед тем, как он умрет.       — Я люблю тебя…       Тишина.       Уилсон…       Его сердце сделало последний удар за него, прежде чем он обмяк на диване, дрожа.

***

      Хаус тупо уставился на стерильные стены, пока ассистент завязывал у него за спиной халат. Шприц, который он стащил с тележки, утяжелял пояс штанов.       Он позвонил Кадди, как только снова смог двигаться. Руки все еще дрожали, а слезы текли по щекам, когда он сообщил ей, что хочет прийти и присутствовать на операции, потому что ему нужна хоть частица нормальной жизни. Что-нибудь, чем можно было бы занять мысли. Она была обеспокоена, но неохотно в конце концов согласилась, раз он будет только наблюдать.       Он проигнорировал чувство вины, пронзавшее его изнутри, пока неуверенно благодарил ее.       Теперь, когда он смотрит через окна туда, где лежит невинный, ничего не подозревающий человек, это чувство заполнило легкие.       «Уилсон», — напомнил он себе, входя в операционную. — «Уилсон».       Все остальное не имело значения. Это не могло быть так.       Чейз бросил на него настороженный, слишком жалостливый взгляд, но знал, что лучше не спрашивать.       Бип. Бип. Бип.       Все двигались, эффективно работая как единое целое.       Он собирался покончить со всем этим. Он словно в оцепенении.       Бип. Бип. Бип.       Он достаточно близко к его бедру, сзади никого. Никто его не поймает, если у него осталась хоть капля удачи.       Но он не может пошевелиться.       — Хаус, — холодно сказал Морс, и тот едва сдержался, чтобы не вздрогнуть. — Ты же знаешь, у нас не весь день впереди. — самодовольная усмешка прошлась по позвоночник холодом. — У Джеймса уж точно.       Он собирается это сделать. Он готов. Готов. Он сможет.       Бип. Бип. Бип.       Хаус, пожалуйста, не делай этого, практически слышал он, как говорит Уилсон. Ты же знаешь, что это ничего не изменит.       Нет, я не позволю тебе умереть.       Я уже мертв. Он плакал, голос дрожал. Ты это знаешь. У меня осталось не так много времени, что бы ты ни делал, он не заслуживает того, чтобы умереть за меня.       Нет, нет, еще не слишком поздно…       Так и есть, Грег. Шмыг носом, всхлип. Я не хочу прожить остаток своей жизни, зная, что ты заставил себя убить пациента, чтобы попытаться спасти меня. Вдох. Пожалуйста, я не могу позволить тебе сделать это. Я не могу позволить тебе сесть в тюрьму, я… Не могу позволить невинному человеку умереть ни за что.       Я люблю тебя, я… Я не… Я не могу…       Можешь. Ты не обязан этого делать. Его грустная улыбка, его рука, обхватывающая щеку, подбородок и любовно поглаживающая щетину. Все в порядке, Грег. Все в порядке.       — Сделай это, — резко приказал Морс, в голосе прозвучали смертельные нотки. Хаус незаметно скользнул рукой за пояс, чтобы схватить шприц, опустил его и железной хваткой вцепился в собственное бедро.       Его лоб приблизился к чужому, прижимая к себе. Я тоже тебя люблю.       Бип. Бип. Бип.       «Пистолет» на прицеле.       И в мгновение ока он поднес его к внешней стороне бедра, под халатом, и «нажал на курок».       Сильная рука схватила его за запястье. Он знал, что Уилсон мертв.       — Что, черт возьми, вы делаете? — орал Чейз, и Хаус мог только тупо и беспомощно смотреть на него в ответ. Отчаянно.       Мне так жаль, Джеймс.

***

      Подкожная инъекция, у нас должно быть не менее двадцати минут… Сульфат протамина…       Чейз без дела стоял в вестибюле, не в силах переварить то, что, как он понял, оказалось правдой. Только потому, что он бросал незаметные, секундные взгляды на Хауса, убеждаясь, что он все еще в норме, и он увидел это. Почти пожалел, что так поступил. Что на его месте был кто-то другой.       — Чейз? — Кадди вылетела из входа в клинику с сипевшим голосом и искаженным лицом. — Я… Я только что услышала… Что случилось?       Она пропустила полицейских, марширующих по вестибюлю, направлявшихся освободить Хауса от охраны. Он не знал, что ей сказали, кто сообщил ей, что полицию вызвали после чс в операционной, но подозревал, что шок и отрицание были в большей степени игрой.       Он пытался подобрать слова, заставить свой рот двигаться, когда увидел Кэмерон и Формана, выходящих из лифта. Их встревоженные лица вытянулись в ту секунду, когда они вошли в напряженную, давящую атмосферу вестибюля.       — Что происходит? — спросила Кэмерон, когда они подошли к нему. Ее голос срывался от отчаянного замешательства.       Внезапный шум заставил их всех замолчать, и они все вместе замерли при виде Хауса, которого в наручниках вели к дверям, с искаженным выражением лица.       — Хаус пытался убить пациента, — глухо сказал измученный Чейз.       Они стояли в мертвой тишине и молчании, пока Хауса под руки вели через вход в больницу.