Я нашёл тебя на помойке

      Антон стоял перед зеркалом во весь рост, поправляя взмокшими ладонями чёлку, на которую нанёс мамин гель для укладки. Если быть предельно честным, то подобный эффект Шастуну совсем не нравился — его волосы были подобны соломе, обильно обмазанной клеем ПВА, однако парнишке уж очень не хотелось выглядеть общипанным голубем рядом с Арсением, что был похож на молодую модель.       Школьник всматривался в собственное неказистое отражение, пытаясь разглядеть его, казалось, до пикселей. Парнишка рассматривал каждую свою незаметнейшую родинку, малейший прыщик, еле перебарывая подступающее отчаяние от осознания того, что он неидеален.       Подросток совсем не был красавцем. Даже, как он считал, до троечки еле дотягивал. Его никогда не называли красивыми девчонки, о которых он грезил (дрочил на них) бессонными ночами, а, напротив, говорили: «Вот он невероятно красивый, » — и указывали на подкаченного, загорелого одноклассника юнца — «А ты не очень».       Конечно, пусть Антон и не показывал душераздирающей обиды на смешки девушек, внутри него таился маленький червячок и, ехидно улыбаясь, сжирал школьника изнутри каждый мучительный день. Имя этому людоеду было Уязвление, который подпитывался горькими юношескими слезами и колкими словами общественности.       Порой Шастун, обнимая самого себя длинными руками, рыдал навзрыд от боли — изнутри его рвали на части, постепенно мучительно убивая. Метод кровопролития был ужасен, ведь подростку не давали умереть и вмиг избавиться от острой пытки, а лишь каждый день раз за разом вставляли в сердце жертвы мелкие иголочки.       «А точно ли я решил убить себя, а не они меня?». — думал порой парень, принимая холодный душ.

***

      Поняв, что совсем скоро к остановке подъедет нужный автобус, главный герой насупился, закинул на плечо старый рюкзак, к которому в некоторых местах были пришиты заплатки, и направился в коридор. — Куда намылился? — вопросил отец, знатно выпивший после дневной смены. — И за какой гладковыбритой кобылой ты свои волосы кончой обмазал?       Сначала Антон хмыкнул, позабавившись столь любопытным выражением, однако тут же нахмурился, посмотрел в грязное, покрытое разводами и толстым слоем пыли, зеркало и задумался: «А не обсмеёт ли меня Арсений так же?».       Невольная мысль, пробившаяся в забитую голову, заставила парнишку невольно нахмуриться лишь сильнее, сжать взмокшие ладошки в кулаки и отвести чуть опечаленный взор от укоризненного мужского взгляда. — Ты похож на пидора. — продолжал чётко бить, и руки не поднимая, мужчина.       «Не решит ли Арсений, что я гей?». — Если узнаю, что ты гей — убью. И мне плевать на срок.

Пускаю дым я кольцами в субботу к обеду, Когда курю сигарету, курю сигарету.

      Пусть Шастун никогда даже не заподазривал себя в гомосексуальности, слова о том, что его может лишить жизни из-за ориентации родной отец, резали не хуже заточенного ножа.       Неужели подросток не достоин хоть какой-то мужской любви, раз уж отцовской получить не сумел? Неужели он достоин извечного перекрытия кислорода тем, что за подростка решают даже пол любимого человека?.. А говорить о прочих выборах обыкновенно нечего — их нет.       За подростка решали всё — как жить, как решать и даже как думать. А в случае непослушания буквально брали за горло, крепко сжимая в сильных руках. Этим жестом лишь в очередной раз показывали, что у парнишки нет права даже дышать в этой старой, душной квартирке, по которой периодически бегают семьи таракашек, однако и их бесщадно убивают. — Фу, пап, ты меня сейчас с пидором сравнил? — брезгливо сморщился юноша, с недоумением глядя на отца. — По-твоему я похож на бородатого мужика в розовом платьице? — С такой причёской — ещё как. — рассмеялся мужчина, хлопая сына по плечу. — И дай Бог у них хотя бы борода будет, малой.       Обменявшись с родителем ещё парой словечек и одарив его выдавленным смехом, Шастун таки покинул квартиру, а в голове был напористый поток фраз Арсения, сказанных вчера словно между делом. Они складывались в единый кривой, страшненький пазл.       «Меня педиком считают, хуиту всякую говорят.»       «У тебя красивые руки. Я не умею рисовать, но мне хотелось бы изобразить их.»       «Не, зайчиш, я в школу в восемь лет пошёл.»       «Ты знаешь, где меня найти, Мышонок.»       По телу Антона пробежался табун мурашек от ужасающей догадки, что повторялась из раза в раз гулким эхом. Она становилась всё громче, переходила на громкий крик в юной голове, будто пытаясь напугать, но при этот разливалась теплотой в груди, заставляла бледные щёки багроветь.       «Что, если Арсений — тот самый пидорас, которого так презирает папа?».       Ужасала не столь эта резко вспыхнувшая фраза, сколь реакция подростка. Ему отчего-то стало непривычно спокойно, а сердце внутри затрепетало, так и норовясь выпрыгнуть из груди. Казалось, в парнишку впустили рой бабочек, которые охотливо защекотали его лёгкие, вызывая нервный смех.

***

      Выйдя из грязного подъезда, что пропах кошачьей мочой, подросток быстро натянул капюшон, дабы хоть как-то скрыть рвущуюся улыбку. Парнишка, быстро шагая по тротуару в сторону остановки, неотрывно прикрывал рот ладонью и до боли сжимал кожу окольцованными пальцами, чтобы подавить эту дурацкую эмоцию.       Прохожие были как на подбор: одеты в идентичный палёный «Adidas», который продавался на местном рынке, а их мрачные лица украшали поджатые губы, чуть сведенные к переносице брови. Все люди, как можно было подумать с первого взгляда, абсолютно различные.       Недалеко от Антона шла уставшая женщина среднего возраста, которая, вероятно, шла с дочкой лет пяти-шести, не больше, с магазина. Родительница тихо-тихо что-то объясняла девочке, дабы прохожие не слышали их, не осудили. Она досадливо поджимала тонкие губы, жала плечами да плавно качала головой, отчего пареньку казалось, что она вот-вот, глядишь, заплачет. — Мама, почему ты не купила мне ту шоколадку?!.. — вдруг закричала девчонка и, громко топнув ножкой, указала на полупрозрачный пакетик-маечку, в котором лежала бутылка водки и леденец за пять рублей. — У нас денежек нет, зарплата только через неделю… — произнесла женщина чуть громче и съёжилась от перешёптываний за спиной, которые порицали мать-алкоголичку.       Чуть дальше, покачиваясь, шла низенькая, сгорбившаяся старушка, которая держала в трясущихся ручонках грязную тарелочку. Она почти шёпотом, ведь была не в силах говорить громче, просила у прохожих милостыню, однако большинство игнорировало её просьбы, гневно глядя на потную старушонку.       В этих, казалось бы, разных людях была общая черта, такая грустная, что почти доводила до слёз — их одинаково опечаленный взгляд. Их глаза были абсолютно пусты, не смотрящие на солнышко, изредка пробивающееся сквозь серые тучи. Они утратили все краски, что когда-то заставляли их сиять.       Антону невольно подумалось, что лишь с ним одним на этой серенькой улочке играется улыбка, так и норовя показать себя этому унылому мирку. Посему школьник, хмыкнув, таки убрал капюшон и продемонстрировал всем свою широкую улыбку во все тридцать два (по правде говоря, у подростка их было всего двадцать восемь).

***

      Выйдя из того же маленького автобуса, что и в прошлый раз, Шастун побрёл в сторону дома, к которому ещё вчера шёл с совершенно иными намерениями.       Парнишку приятно грело осеннее солнышко, что наконец вышло из-за густых, тёмных туч, нагоняющих тоску. От вчерашнего сильного ветра, грязи и капелек дождя не осталось и следа. Мир вокруг словно стал ярче, обрёл новые, ещё более яркие цвета, чем те, что подросток видел ещё в далёком, вполне счастливом детстве.       Подойдя к знакомому многоэтажному дому, Антон было намеревался позвонить очередному доброму незнакомцу в домофон, однако тут же увидел как изящная юношеская рука, чуть сжимавшая в длинных пальцах чип от двери, открыла её.       Школьник быстро повернулся лицом к обладателю столь прелестной кисти, тут же почувствовав, как всё угловатое тело прошибло током. Он затаил дыхание, утонув в ледяных глазах и тёплой улыбке, ведь побоялся даже дышать одним воздухом с темноволосым парнем, что держал во второй руке пачку дешёвых сигарет.

Моя страсть к курению мне очень нравится, Курю сигарету и она повторяется

— Выдыхай. — фыркнул Попов, впуская парня в светлый подъезд. — Я был уверен, что ты придёшь, но уж не думал, что решишь заявиться раньше меня. — Это плохо? — удивился Шастун и побрёл дальше на подрагивающих ногах. — И, кстати, откуда у тебя чип? — Нашёл около падика. — легко пожал Арсений плечами и нажал на кнопку вызова лифта, двери которого тут же открылись. — И даже не подумал отдать? — А кому бы я его отдал? — вопросил Арсений со смешинкой, пусть и понимая, что с наличием различных городских пабликов это не было бы проблемой, и зашёл в небольшой лифт. — Да и потом, зачем это мне? Я ошиваюсь на этой крыше почти каждый день, жители бы рано или поздно перестали меня впускать.       Антон на это лишь фыркнул, про себя назвав знакомого плутом, а после стал рассматривать различные надписи на стенах старого лифта, написанные корявым почерком наверняка наспех. Среди них было множество признаний в любви, строчек из песен да обыкновенных оскорблений. Однако привлекла парнишку одна надпись, написанная совсем мелко. — Они никогда не взбунтуются, пока не станут сознательными, а сознательными не станут, пока не взбунтуются. — тихо прочитал он увиденное, чуть хмуря брови. — Это из книги «1984» Джорджа Оруэлла. Я эту цитату выписывал сюда когда-то. — хмыкнул Попов, чуть погрустнев. — С каких пор ты занимаешься вандализмом? — сильнее нахмурился Шастун. — Я писал это два года назад. Я был молод, глуп и одурманен любовью… — мечтательно выдохнул студент, перечитывая фразу раз за разом. — Расскажешь? — мягко попросил подросток и, выходя из лифта, пошёл вперёд.       Арсений сказанное решил проигнорировать, а после, обогнав знакомого, первым поднялся на крышу. Он поскорее вдохнул свежий, прохладный воздух полной грудью и блаженно прикрыл глаза, собираясь с медленным течением волнующих мыслей и воспоминаний. — Если стрельнешь сижку, то расскажу. — улыбнулся он как-то печально и, получив одобрительный кивок, достал две никотиновые палочки из упаковки, одну из которых протянул предстоящему слушателю.

Люблю смотреть как пепел из неё осыпается. Курю сигарету и она повторяется

      Поначалу парни молча курили и смотрели в даль серых панелек, каждый думая лишь о сегодняшней встрече, однако Попов таки решился начать рассказ. — На тот момент я встречался с парнем. — как о чём-то обыкновенном сообщил Арсений и пристально посмотрел на Антона, ожидая его реакции. — С… парнем? — не заставила она себя долго ждать.       Сердце в груди Шастуна тихо ухнуло, а бледные руки мелко затряслись от эмоций, что вмиг вспыхнули внутри подростка и ударили ему в голову. Парнишке отчего-то вдруг захотелось громко закричать, а после, жадно глотая ртом воздух, доверчиво упасть в крепкие объятия свободы, которая крепко прижала бы его к себе, не давая вновь кануть в пропасть страданий, тоски и сожалений. — Ага. — так же легко пожал плечами Арсений, хмыкнув собственным, наверняка неприятным, мыслям. — Именно он привёл меня на эту крышу… Мы могли часами здесь сидеть, читать классическую литературу да попивать этот ублюдский раф с солёной карамелью, который он так обожал. Но больше мне, по правде говоря, запомнился тот старенький лифт, в котором мы проводили не больше минуты в день… Ту цитату, ну… Бля… Я написал не просто так. Тогда я ассоциировал её с нами, с нашими отношениями. То, как обсуждает и порицает нас общество, а мы бунтуем с ним, но никто не решается бунтовать вместе с нами. — Из-за чего вы расстались? — поджал губы Антон, с сожалением смотря на собеседника. — Он устал бунтовать. — сказал Попов совсем тоскливо и отвёл задумчивый взгляд. — Этот парень… — перестав дышать, Шастун в бессилии прервался. — Нравится тебе по сей день? — Нет. — отчеканил студент, приподняв уголки губ чуть более весело. — Я тоскую лишь по моментам, когда был любим, а не по нему самому. Я скучаю по осознанию того, что совсем где-то рядом есть человек, который обнимет, приласкает и скажет, что всё вокруг хорошо, пока мы вместе, пока мы любим и любимы. — Вы когда-нибудь целовались на крыше? — выпалил вдруг парнишка, не решаясь поднять взора на знакомого. — Нет, кстати говоря. — со смешком ответил тот. — Мы почему-то считали романтичным целоваться лишь в лифте — нас привлекало осознание того, что в любой момент мы могли застрять, или кто-то мог войти…       Антон выкинул недокуренную сигарету и быстро подошёл к Попову, кладя руки на его весьма тонкую талию и взглядом словно спрашивая разрешение на нечто большее.       Получив уверенный кивок в ответ, Шастун наклонился к партнёру и поначалу неуверенно чмокнул его в мягкие губы, а после довольно углубил поцелуй. Парнишка даже, несмотря на лёгкий мандраж, не особо разбирал свои действия, а лишь полностью отдавался ощущениям, что заставили его сердце биться в едином с Арсением ритме и глубже утопать в крепких объятиях.       Казалось, не стояли они рядом на этой серенькой крыше среди множества таких же серых домов, серого города и серой страны. Словно не было в небольших квартирках под их ногами ссор, истерик и алкоголя. Словно всё в один миг превратилось в сказочный мирок, утопию лишь для них двоих. Словно вся, пережитая долгими годами, тоска рухнула и обратилась в прах. — Почему мне это нравится, если я не гей?.. — выдохнул Антон в губы знакомого, внимательно рассматривая его умиротворённое лицо. — Тебе ли не похуй, если нравится? Забудь хоть на момент о мелочах вроде ориентации, иначе я тебе припомню вчерашний побег. — хмыкнул Попов беззлобно и вновь впился в потрескавшиеся губы жадным поцелуем.