Можешь меня резать, можешь меня бить — я всё равно тебя буду любить

Такой привычно-цветной мир сейчас кажется до безобразия серым. Серые стены, серый потолок, серые вещи, серые люди... Даже небо окрасилось в серый. И в красный. Красиво, да? Парень медленно переступает ворота, ведущие в школьный двор, бесцельно плетясь по направлению здания. Бесцельно от того, что теперь это ему не нужно. Не нужно ходить в школу, не нужно разговаривать с кем-либо, не нужно есть, не нужно спать, не нужно быть. Просто не видит смысла. Умрёт? Пытался, не помогло, стало лишь хуже. Жив Даже, блять, умереть не может! Антон на пару секунд прикрывает глаза, останавливаясь перед дверью класса.

***

В тот самый переломный вечер мальчишка потерял сознание, а родители, вернувшиеся как раз в этот момент, успели вызвать скорую, оказав сыну первую помощь. И он проснулся уже в больнице. Очнувшись, понял, что совершил неимоверную глупость, попытавшись покончить с собой. Смерть — не выход. Но и жизнь тоже. Его психолог сказал, что нужно просто жить дальше, преодолевая сложности, искать во всём лишь хорошее. Доискался, блять, оказавшись в луже собственной крови со вскрытыми венами. Искал то, чего не существует. Не для него. А сейчас?.. Да и не нужно уже. Какая разница, если не достать. Поэтому просто жить, существовать в надежде на то, что когда-нибудь станет лучше. Это же просто обязательно должно случиться. Не может быть так, что маленькому мальчику с большими зелёными глазами и огромным сердцем не хватило и кусочка счастья в этом бесконечном мире. Вот и будет всё отлично и прекрасно. Так сказал его психолог, нанятый родителями. Они, побоявшись омрачить собственную репутацию, заплатили огромные деньги, чтобы их сын не числился на учёте и вообще не загремел в какой-нибудь жёлтый дом. Родители всё таки родители, как ни крути. Верхом заботы посчитали записать Антона к уж очень дорогому психологу — специалисту своего дела. И, с чувством выполненного долга, умотались в очередную командировку. А психолог то и правда мастер своего дела. Так промыть мозги Шастуну за две недели... Он больше не маленький испуганный мальчик, готовый плакать по любому поводу и искать тепла от людей, которым плевать. Ему просто...всё равно. Теперь да. На всё, всех, и себя. И, может быть, когда-нибудь, он сможет собрать себя по частям и бережно склеить. Просто обязан. А сейчас... Дверь отворяется, и все взгляды устремляются на Шастуна. Он, как обычно, не замирает на мгновение, неловко переминаясь с ноги на ногу, от такого количества внимания, не краснеет. Просто проходит к своему месту, на которое никто кроме него никогда не садится, достаёт школьные принадлежности и выкладывает на стол. Тишина, воцарившаяся на минуту в классе, обрывается, заполняясь обыденными разговорами подростков. И ничего не поменялось за эти две недели здесь: всем до сих пор плевать. Шастун болел — знают. Антон умер — даже не догадываются. Нет, есть и свои положительные стороны. Рустам Ильдарович, психолог, похвалил бы его, если бы тот сказал, что нашёл во всей этой ситуации хоть что-то хорошее. Арсений Антон больше не любит его, не думает о нём днями напролёт, не строит иллюзий, не вспоминает его прекрасные голубые глаза. Как же всё оказалось пиздецки просто: всего-то пришлось умереть, чтобы перестать любить. Всего лишь встать на колени и сломаться. Всего лишь... Да это стоило ему всего, чёрт побери! Арсений — Эй, Шастун, — не узнать этот голос было просто невозможно. Он до сих пор приходит в ночных кошмарах, забрасывая Антона в его последний день, — Не хочешь поздороваться? — и практически видит его мерзкую ухмылку. Но тот Алексеев и другой, из кошмаров, — разные люди. Если одноклассника можно хоть как-то победить, то другого никак. И Антон тупо моргает, пропуская слова мимо ушей. Хочется домой. В его пустую холодную квартиру, так похожую на собственную душу. — Отстань от него. У Антона внутри вспыхивает небольшая искра, мгновенно потухая. Отголоски прошлого Шастуна двухнедельной давности. Принять собственную смерть — это не хухры-мухры, от этого люди меняются. Но он никак не может связать услышанные слова с образом такого далёкого человека. Похуй — Попов, ты чего? — удивляется порыву друга Алексеев. Антону и поворачиваться не нужно, чтобы увидеть недоумённые серые глаза. — Не трогай, — коротко бросает Арсений, замолкая. Похуй — Это ж Шастун, ну ты чего? Эй, Шастун, ты же хочешь с нами пообщаться? — весело восклицает на весь класс, привлекая любимую публику. — Закрой. Свой. Рот, — практически рычит граф, мгновенно затыкая класс. Подростки заинтересованно переводят взгляды то на Попова, то на Алексеева, то на Шастуна. Очень интересно, что будет дальше. Похуй Что бы там не происходило — это всё слишком далеко от Антона. Правда, немного удивляет порыв Арсения, но пусть он хоть жопу сейчас надорвёт ради него — слишком поздно. Антон нуждался в защите в тот момент, когда стоял на коленях, а Алексеев больно сжимал в кулак волосы на затылке. В тот момент, когда холодное лезвие рассекало кожу. В тот момент, когда он очнулся в палате. В тот момент, когда Рустам Ильдарович соврал, сказав, что всё будет хорошо. Похуй — Антон, — как-то тихо и неуверенно звучит голос графа. Похуй В класс врывается учитель прямиком со звонком, пресекая на корню интереснейшую сцену. Урок проходит как обычно, ничего странного. Учитель раздаёт тесты на все 45 минут, а сам садится заполнять журнал класса. Антон, выполнив все задания за 20, откладывает ручку. И от отсутствия друзей должны быть плюсы. Умный. Даже не так. Зазубренный. Ведь, книга в его случае — лучший друг. А когда ему вообще было заводить друзей, если авторитетная компания хулиганов в школе с первых минут его появления начала свой буллинг? И это естественно, что никто из одноклассников не решился с ним даже говорить, опасаясь той же участи. Поэтому с девятого класса (ведь именно тогда он перевёлся в эту школу, а сейчас в десятом) он один. А мальчик так хотел дружить... Но сейчас разве важно? Привык. — Итак, класс, закругляемся, время вышло, — мужчина стучит ручкой по столу, а затем указывает ей в сторону Антона, сидящего на первой парте, — Шастун, собери тесты на мой стол. И Антон встаёт, подхватывая свой лист, забирает протянутые тесты одноклассников и подходит к последней парте, где сидит Арсений. Парень протягивает руку, окидывая взглядом Кузнецову — даже не раздражает — и переводит взгляд на Попова, который почему-то не спешит отдать ему их с Ирой тесты. Бесконечные голубые глаза, в которых он так любил тонуть, которые дарили счастье и спокойствие, не позволяли упасть, будоражили сознание и позволяли мечтать о нём. Словно что-то очень далёкое, грустное, с тупой ноющей болью, залитой собственной кровью. Антон смотрит на них, а перед глазами лишь собственные изуродованные запястья, шрамы с которых не сойдут никогда. Клеймо. Синяки и мелкие царапины, которые он получил от любимого одноклассника уже зажили, а эти не зарастут никогда. Как и разодранное сердце. Он смотрит в его голубые глаза и не чувствует ничего. Хотя, нет, где-то очень глубоко внутри, куда не пробиваются лучи собственного сознания, всё ещё трепыхаются жалкие остатки души наивного маленького мальчика, страстно жаждущего любви и боящегося одиночества. Арсений Он продолжает смотреть, а на его лице невозможно прочесть ни одной эмоции. И он какой-то... Не такой. Осунувшийся, с красными глазами и тёмными кругами под ними. Такой непривычный. Совсем не граф. От осознания этого Антону становится даже немного забавно. Что же такого могло случиться, чтобы граф выглядел, словно это не Антон не мог эти две недели спать ночами, а он? — Антон, — повторяет он, внимательно глядя тому в глаза, а затем осекается, понимая, что в них видит лишь собственное отражение. То есть... Больше ничего. Ни радости, ни робости, ни грусти, ни страха, ни стыда, ни отвращения, ни ненависти... Ничего. И Арсений вздрагивает, отшатываясь, получая в затылок недоумённый взгляд одноклассницы. Это и вправду... — Антон... — севшим голосом выдыхает его имя. Но Антон лишь выжидательно тянет руку вперёд. — Тесты, — коротко напоминает он, кивая на листы. И Попов сглатывает. Сколько раз он слышал голос Шастуна? Порой может показаться, что парень немой, ведь он ни с кем не общается, на уроках отмалчивается, выполняя письменно все задания. Молча терпит издевательства. Но Арсений слишком хорошо знает его голос и интонацию. И это не они. Не его. Граф всё же вручает ответы на задания, а вместе с ними вкладывает и небольшой согнутый пополам листочек, кивая Антону. Мол, это для тебя. И сразу же отворачивается. А Антон, получив, что нужно, уходит. Шастун садится за парту. До конца урока пара минут. И всё же разворачивает листок. Интересно же. Пробегается глазами по идеально ровным буквам. " Останься после уроков. Нужно поговорить" И выдыхает. Это не закончится. И даже не удивлён. Но теперь его не держит Арсений. Он не нуждается в нём. Только вот... Что? И сам не знает. Покорно терпеть больше не собирается, но и активно противостоять тоже. Будет, что будет. Комкает листок, толкая в карман и закрывает глаза. Подростки самые жестокие. И им всё мало. Антон понимает. Но в этот раз волен прекратить всё это. Любым из способов. Звенит звонок и школьники подрываются со своих мест, собираясь на следующий урок. Остальные уроки проходят быстро и спокойно. Шастуна никто не трогает.

***

Последний урок только что закончился, поэтому подростки спешат разойтись по домам, покинув класс. И Антон. Глупо было бы послушно оставаться по приказу графа. Да и как-то ему как бы немного, ну, похуй что ли... А, да, именно так. Он не смотрит на Попова, но знает, что тот остаётся сидеть на своём месте. Закидывает рюкзак на плечо и шагает в сторону выхода вместе со всеми. — Антон, — громко зовёт он, привлекая внимание пары одноклассников, но Шастун игнорирует, выходя из класса. А граф пусть идёт в жопу. Идеально Уже идя по коридору слышит позади поспешные шаги. Арсений резко появляется перед ним, загораживая дорогу, и недовольно щурится, сверля взглядом его лицо. А Шастуна забавляет только то, что, оказывается, он выше графа. Вот смехота. — Я же сказал тебе остаться, — тихо шипит он. — Неужели? — лениво тянет Антон, а Арсений почти закипает, сжимая челюсти, — Прости, я забыл послать тебя нахуй, — и обходит одноклассника, собираясь всё таки дойти до дома. Ох, Антон, с огнём играешь. Арсений тихо взрыкивает, круто разворачиваясь, и хватает Шастуна за локоть, с силой дёргая на себя. — Шастун, — тихо выплёвывает, наклоняя парня к себе, чтобы проходящие не услышали, — Что за игры ты здесь устроил? Помнишь, с кем говоришь? — и опасно сверкает глазами. —Какая честь, я просто в шоке, — и пытается вырваться, но Арсений сжимает пальцы лишь сильнее, — А ты помнишь, куда я тебя послал? Могу повторить, — шипит от боли. Оо, даа, это оно! Те самые знаменитые синяки от Попова. Вот и вторая заходочка. Арсений проводит языком по сухим губам, а его глаза темнеют. — Доигрался, малыш, — бросает взгляд по сторонам. Много людей. И идёт в неизвестном направлении, таща Шастуна за собой. А у того встаёт ком в горле от ещё такого свежего в воспоминаниях "малыш". Он старается не дать панике разрастись, ведь всё, всё уже. Ему же похуй. Да. Да? Нет, блять Пиздец Шастун вырывается, тормозя ногами, но Арсений, словно и не замечая этого, продолжает с лёгкостью тащить его за собой. — Сука, Шастун, не рыпайся! — Отпусти, иначе я буду кричать! — внутри просыпается уже знакомый страх. И Антон жмурится. — Только попробуй, — предупреждает Арсений, вталкивая Антона в помещение, где он тут же врезается лбом в стену и шипит от неприятных ощущений. Открывает глаза. Темно. И тесно. Вёдра, швабры, моющие средства... Подсобка какая-то? Ага. Разворачивается. А вот это зря. Попов стоит всего в десяти сантиметрах от него, опираясь спиной о закрытую дверь и его глаза опасно блестят в темноте. А Антону пиздецки страшно внутри. Спасибо, блять, что он один. Попов подаётся вперёд, заставляя Антона дёрнуться назад, упираясь в стену. — Что, поиграть захотел? — рычит он хватая парня за ткань толстовки, — Сам же знаешь, что не спрячешься от меня. Сердце застревает где-то в районе горла, перекрывая кислород. И Антон в мельчайших подробностях вспоминает тот день. Сейчас не сбежать. — Если захотел трахнуть меня как дешёвую шлюху, мог бы просто так и сказать, а не посылать тупые записки, — слова сами вырываются из груди, — Может, хочешь, чтоб я тебе отсосал? — Арсений замирает, приоткрывая в изумлении рот, — Ну же, поставь меня на колени. Или для этого тебе нужны твои дружки? — одноклассник вздрагивает, чуть отстраняясь, — Арсений, — контрольный. Попов внезапно теряет весь свой запал, растерянно смотря в глаза Антона, в которых всё ещё видит своё отражение, но уже в перемешку со страхом. Антон его боится И осознание этого ножом вонзается в тела обоих, и Антон понимает, что граф всё понял. — Ты... боишься меня..? — тихо спрашивает он, выпуская из рук его одежду. И Антон до боли закусывает губу. Ему хочется громко истерично рассмеяться и зарыдать. И он не решил, что сейчас правильнее. Поэтому продолжает тупо смотреть на парня. — Да, — и Арсений снова вздрагивает, — Я боюсь тебя. И боюсь того, что ты собираешься со мной сделать. — Антон... — Арсений подаётся вперёд, — Нет, я не...— Шастун упирается руками в его грудь, пытаясь оттолкнуть, но Арсений перехватывает запястья мальчишки, сжимая своими руками. Антон коротко вскрикивает от резкой боли, сразу же прикусывая язык. Арсений пару секунд недоумённо смотрит на Антона, а затем переводит взгляд на его руки. Нет Шаст дёргается, предпринимая новые попытки выбраться, но Попов вжимает его в стену, поднимая руки над головой. Рукава чуть соскальзывают, обнажая белоснежные бинты на тонких запястьях, на одном из которых появляется небольшое алое пятно, медленно увеличиваясь в размерах. Арсений в ужасе распахивает глаза, не в силах оторваться от его рук. Чувствует, как начинает дрожать, когда проводит кончиком большого пальца по краю ткани. — Антон, что ты наделал..? — хрипит он, нечитаемым взглядом вонзаясь в глаза одноклассника. И Антон больше не может держаться. Две, сука, недели к чертям! Две недели, блять, ебаной реабилитации! — Что я наделал? — не своим голосом переспрашивает он, не чувствуя собственного тела, — Что вы наделали? — голос надламывается. Антон глотает воздух, чувствуя, как задыхается. А Арсений слишком близко. Его слишком много. Слишком... Смотрит так жалобно, словно это Антон делал все эти вещи с Поповым, а не наоборот. И, сука, прошлый Антон кричит от боли. Так сильно, что закладывает уши. — За что?.. — практически беззвучно, но для Арсения это сопоставимо со звуком выстрела, — Арсений, я же... — он чувствует, как глаза наполняются постыдными слезами, — Я же ничего не сделал, я же... Не хотел... — слышит звук собственного, в который раз разбившегося, сердца, — За что ты так со мной?.. — Антон...— в который раз повторяет Арсений. И у него дрожит голос, — Антон, я... — Мне было так страшно, — перебивает его Шастун, а горячие слёзы обжигают щёки, — Так страшно...— и он тихо всхлипывает, опуская голову. — Прости, — так тихо, что Антону кажется, будто ему послышалось. И он поднимает голову, смотря на Попова. Арсений, он... Антон моргает, теряясь. Голубые глаза наполнены слезами. А в них бесконечное сожаление, которое просто невозможно выразить словами. — Прости, — повторяет он всё так же тихо. А у Антона просто переворачивается весь мир. Это и вправду тот самый граф? Тот самый, который издевался над Шастуном, ударяя по самому главному — сердцу. И это тот самый граф, который сейчас перед ним плачет, прося прощения? — Простить? — тупо переспрашивает Антон, не понимая, как вообще можно простить такое. Слова просто не способны перекрыть то, что произошло — Ты просишь у меня прощения? Арсений медленно кивает, не отрываясь от его зелёных глаз. И Антон с новой волной паники понимает, что снова начинает тонуть в них. Нет Блять Не забыл Он всё ещё любит. Сердце всё ещё бьётся чаще в присутствии Арсения. Ему всё ещё как воздух нужен взгляд голубых глаз. И так больно понимать это. Он не хочет проходить через это вновь. Это было бы слишком жестоко, слишком для его хрупкой поломанной души. Пожалуйста, хватит Арсений выпускает чужие запястья из своих рук и тянется вперёд. Антон замирает. Кажется, вместе с сердцем. Антону страшно — Пожалуйста, нет...— просит он, когда лицо Арсения замирает в сантиметре от его, — Не играй со мной, — и смотрит своими большими зелёными до безумия наивными глазами. Арсений накрывает его губы своими. И Антон тихо скулит, а сердце пропускает удар. Арсений целует Антона Аккуратно и так нежно, вкладывая в поцелуй всё, что не смог сказать словами. Все чувства и переживания. И сейчас боится только того, что Антон его оттолкнёт, убежит от него, потеряется. Арсений не может отпустить. Но и не в праве держать. Попов проводит языком по нижней губе Антона, и тот сдаётся, отвечая на поцелуй. Неумело, всё ещё неуверенно, но отвечает. И внутри всё вокруг взрывается красками, заполняя дыры его внутреннего мира. Арсений не углубляет поцелуй, но невесомые касания губ заставляют ноги Шастуна подкоситься. Попов обвивает его талию руками, не позволяя сползти по стене и несильно кусает губу парня, отчего тот стонет в поцелуй. И Арсений отстраняется, жадно хватая ртом воздух. Заглядывает в глаза мальчишки, сразу же пресекая все попытки что-либо сказать, хотя Шастун, кажется, сейчас не вспомнит ни одного слова. — Я люблю тебя, — и смотрит так нежно, что у Антона перехватывает дыхание, — Я знаю, что невозможно простить то, что я натворил, но...— он запинается, желая отвести взгляд, но не позволяет себе сделать этого, — Дай мне ещё один шанс. Прошу. Антон сглатывает, не веря во всё происходящее. Разве так бывает? Разве это может действительно оказаться правдой? Но Арсений смотрит глазами, наполненными любовью. И теперь Антон понимает этот взгляд. Он уже видел его, только немного искажённым, покрытым бесконечными слоями масок. И разве можно теперь отказать? Чёртов Арсений — Хорошо, — выдыхает Антон ему в губы. И Арсений улыбается такой тёплой и искренней улыбкой, от которой в груди парня загораются миллионы искорок. Именно эту улыбку Арсения в свой адрес он мечтал увидеть. И Антон улыбается в ответ, когда Попов вновь накрывает его губы своими. Любовь Арсения собрала по кусочкам Любовь Арсения... Любовь... И Антон любит его.