Можешь меня резать, можешь меня бить — я всё равно тебя буду любить

По пустой квартире разносятся размеренные звуки тиканья часов. И это единственное даёт понять, что да, всё это есть. И всё это сейчас происходит с ним. И больше не убежишь. В квартире холодно и темно. О попытке хотя бы включить свет не идёт и речи. Антон просто не способен пересилить себя и сдвинуться с места. Поэтому он всё продолжает сидеть на коленях в коридоре своего дома, бессмысленно уставившись на ладони. Только когда захлопнулась входная дверь и щёлкнул замок, он понял — в безопасности. Но почему-то страх никак не хотел отпускать, мучительно терзая разум. И, кажется, всё — дома, один, но нет. Грубые прикосновения рук на плечах и боль от оттянутых волос всё ещё здесь. Шастун всеми силами старается дышать ровнее, пытается даже считать до десяти и обратно, но ничего не помогает. Всё ещё страшно. Он не представляет, сколько проходит времени, когда наконец-то заставляет себя подняться, скинуть кроссовки, куртку и, еле волоча ногами, пройти в свою комнату, закрываясь на замок уже там. Он знает, что родители придут ещё не скоро, но так спокойнее. Парень медленно подходит к столу и тупо пялится на хаотично разбросанные цветные карандаши. А посреди всего этого беспорядка рисунок. Пару секунд Антон скользит взглядом по ровным линиям, изображающими контуры лица, а затем останавливается на нарисованных голубых глазах. Мерзость Воспоминания проходятся по телу расколённым воском, и Антон жалобно скулит, оседая на пол. Обнимает себя за плечи и начинает беззвучно плакать, дрожа всем телом. Они и вправду хотели сделать с мальчишкой это. Их было четверо, а он один. И никто бы не услышал, никто бы не помог. Всё бы могло и вправду случиться, если бы Антон в последний момент не нашёл в себе силы вырваться. Он не понимал, чем заслужил всё это. Тем, что покорно терпел насмешки и избиения? Тем, что не мог защититься? Тем, что родителям плевать? Тем, что полюбил Арсения?... По комнате разносится всхлип, и парень рыдает уже в голос. Он не хотел любить, не хотел чувствовать нечто подобное, не хотел каждую грёбанную секунду мечтать оказаться рядом. Не хотел, но, блять, так получилось! Да, сука, он влюбился. В человека, который оставлял на его теле раны. В человека, который не раз, и не два оскорблял. В человека, который просто стоял и смотрел как его друг хочет воспользоваться Антоном, который стоял перед ним на коленях, как дешёвой шлюхой. Может, пустили бы паренька по кругу, чтоб каждый попробовал его на себе. И до Попова бы очередь дошла. А стал бы он делать с Антоном такое? Хочется убедить себя, что нет, Арсений на самом деле хороший человек, просто попал не в ту компанию, и теперь поддерживает авторитет, что он на самом деле добрый и отзывчивый, готовый всегда помочь. Что на самом деле он бы помог, спас, если бы понял, что всё серьёзно. Да, сука, тот самый Арсений, блять, Попов! Тот самый Арсений, который оттолкнул его, бросая прямиком в руки своих дружков. А те и рады. Поимели бы испуганного мальчишку и бросили там же. А Арсений тоже хотел этого? Арсений бы смеялся, наблюдая, как Алексеев втрахивается в рот Антона, заставляя того дёргаться в попытках отстраниться и задыхаться? Он бы отпускал едкие комментарии в сторону остальных друзей, которые бы ясно дали понять мальчишке, что это далеко не всё? Он бы подошёл после этого к парню, грубо схватив того за волосы, заставляя поднять голову и продолжить? Он бы причинил такую боль Антону? И он не отвечает на свой вопрос. Просто не может. Не может соединить этих двух людей: того, которого любит и его. Любит Да, до сих пор любит. Вы думали, что он, поняв, какой Попов конченный отморозок, перестанет любить? Нет, всё ещё любит, но разница лишь в том, что эта любовь сейчас не заставляет совершать необдуманные поступки, не отдаётся бабочками в животе при мыслях о нём, не будоражит сознание. Она холодными липкими пальцами вгрызается в сердце, разрывая его на куски. Любит, но теперь ненавидит. По-настоящему. А Арсению плевать: любит, ненавидит. Всё одно. Отличие лишь в том, что в первом случае мерзко. А так похуй. Есть Антон — нет Антона. Замену на роль жертвы найдут в считанные дни. А о том забудут уже на второй день. Шастун поджимает колени к груди, захлёбываясь в собственных слезах. И это не остановить, не переключить на что-либо другое, ничего уже не изменить. Антон чувствует, что сломался. Его сломали. И единственный выход из всей этой отвратительной ситуации упрямо цепляется за сознание, вытесняя остальные, более здравые мысли. Поэтому Антон, не прекращая плакать, еле поднимается с пола и ползёт в ванную, спотыкаясь о всю мебель. Не чувствует. Ни дивана, больно ударившего в бедро, ни острого угла тумбочки, вонзившейся в живот, ни осколков разбитой вазы, впечатавшихся в ладони. Ничего. Он переворачивает корзинку, судорожно шаря руками по мелким предметам. В конце концов дёргает руку на себя, зажимая пальцами нужный, и быстро отползает к ванной. Пару минут просто сидит, убеждая себя в том, что, если не передумает за это время, выхода другого не будет. И лишь глотает ртом воздух, вжимаясь в край ванной. Не нужен. Ни родителям, ни другим родственникам, ни Арсению. Никому. Тогда, в тот самый момент он был один. И сейчас снова один. Как и тогда — никто не спасёт. Спасение утопающего — дело рук самого утопающего. И только по этой причине он приставляет к запястью тонкое металлическое лезвие. И замирает. Всего одна. Нужно найти всего одну причину для того, чтобы продолжать жить. Всего одна грёбанная причина отделяет его от смерти! И Антон слишком отчётливо понимает, что её нет. Он держался, нацепляя на лицо робкую улыбку. А сейчас сломался. Всё. Конец. Уже не починить. Остаётся только выкинуть. И он сейчас собирается это сделать. Вспоминая, всё же забирается в ванную, включая воду на максимум. Так надёжнее И только тогда вновь подносит лезвие к запястью. Холодный металл легко погружается глубоко в кожу, скользя вперёд. Не больно И это радует. Впервые в жизни он не чувствует боли. Ещё немного, и он не будет чувствовать её никогда. Нужно лишь подождать. По рукам сочится густая тёмная кровь, капает в прозрачную воду, раскрашивая её в алый. Прямо как чёрно-белые рисунки Антона, которые он так аккуратно раскрашивал в яркие цвета, стараясь придать глубину глазам Арсения. Проходит всего ничего, как пальцы пострадавшей руки начинают неприятно неметь. И он испуганно принимается за второе запястье, боясь, что не сможет закончить. На этот раз получается не так аккуратно — рука дрожит. Но это разве вообще имеет хоть какое-то значение? Антон почему-то закрывает воду и опускает руки. Не страшно Теперь нет Мир так и продолжит существовать. Только вот, без Антона. А кому-то вообще было дело до одного тихого паренька, который любил рисовать и читать стихи? Ну вот и ему нет дела до самого себя. — Интересно, а Арсений будет винить себя? — хриплым голосом спрашивает он, откидывая голову на бортик ванной. Нет Усмехается столь очевидному ответу. Арсений забудет быстро. Как и те, кто примет Шастуна за слабака с отклонениями в психике. Может, так и есть. Пусть так и думают. Но его таким сделали, и Антон боится жить дальше, боится боли, как бы странно это не звучало, боится Арсения, боится себя. В уже затуманенном сознании проносятся воспоминания. И все они почему-то связаны с Арсением. И даже не удивлён. Любит Умирая, думает о нём Больной ублюдок Любовь к Арсению убила его Любовь к Арсению убила... Любовь к Арсению... Любовь...