Третий корсиканец

      Ближе к десяти часам вечера экипаж высадил на углу Елисейских полей трёх пассажиров в чёрных плащах, а одного даже с капюшоном. Капюшон пришлось нацепить на Неро, чтобы его боевая раскраска не бросилась в глаза раньше времени. Расплачиваясь с кучером, я сунул ему под нос ещё одну трость из моей коллекции (на этот раз со свистком в набалдашнике) и, понизив голос, таинственным шёпотом сообщил:       — Знаете, кого вы возили? Эжена-Франсуа Видока!       В ответ, невозмутимо ссыпав монеты в карман, тот поинтересовался:       — А кто из вас Видок?       — Он, конечно, — первым сообразил Луи, невинно потрепав по боку пса.       Кучер не нашёлся что ответить, и мы так и оставили его с разинутым ртом. По крайней мере, ему некогда было следить, в какую сторону направится новоявленный Видок со своими двуногими сопровождающими.       Свернув за угол, мы в первом же плохо освещённом месте протиснулись через прутья ограды и, пригибаясь, точно настоящие флики, подобрались к дому. Свет ещё не везде погас, и в самом большом из окон отчётливо виднелись три тёмных силуэта, расхаживавших по комнате с бокалами. Очевидно, секунданты герцога явились поддержать его напоследок — а может, и проследить, чтобы он не переподдерживался наедине с собой. На такого противника, как Луи, Шато-Рено едва ли побоялся бы выйти к барьеру пьяным вдребезги. Я даже пожалел, что не додумался до такой элементарной хитрости, но вовремя вспомнил, что за одним столом с вражеским секундантом и самый самоуверенный дуэлянт до кондиции не дойдёт.       На наше счастье, господа Шатогран и Буасси были из породы перестраховщиков: прошло всего каких-нибудь три четверти часа, и с той стороны дома донёсся перестук удаляющихся колёс. Оставшись один, Шато-Рено прошёлся по комнате, потом распахнул окно, сел на подоконник и закурил толстую сигару. Неро, не одобрявший табака, заелозил у меня под рукой и заворчал.       — К-кажется, п-пора, — отстучал зубами Луи (всё-таки март в Париже — это вам не на Корсике). Забрав у меня трость, он приложил к губам свисток и выдал всё те же четыре несколько простуженных такта. Неро ответил ему протяжным и жалобным воем, разнёсшимся в холодном ночном воздухе.       Огонёк сигары в окне дрогнул и спланировал вниз. Шато-Рено высунулся наружу, с явным беспокойством вглядываясь в тёмный сад. Теперь он был у нас как на ладони, и ровно за секунду до того, как он убрал голову, над кустами пронеслась новая собачья рулада.       Герцог застыл, точно горгулья, торчащая из стены над водостоком (не удивлюсь, если и выражение лица стало один в один). Не дожидаясь, пока он опомнится, Луи дал третий свисток, а я живо сдёрнул с Неро плащ и, хлопнув его по фосфоресцирующему крупу, скомандовал: «Гуляй!».       Клянусь честью, я и сам до конца не представлял, какого рода эффект в итоге произведут наши усилия. Мы красили Неро при свечах и в полумраке впечатлились настолько, что пришлось выпить по рюмке коньяку. Но сейчас, на фоне угрюмого ночного неба, в холодном, шелестящем ветвями саду и под начальные такты Пятой симфонии, не всякий корсиканец сохранил бы остатки мужества. Во всяком случае, по моей спине пробежала дрожь, а Луи побледнел, как статуя из Лувра. Впрочем, он и в обычной жизни ненамного румяней, а мне, безусловно, стоило одеться потеплее. Так что не думайте, будто мы сами себя перепугали.       Но по сравнению с тем, что выдал Шато-Рено, мы оба держались просто молодцами. Герцог взвыл благим матом, будто угодил в болото, и шарахнулся назад в комнату, но его не пускали собственные пальцы, намертво сомкнувшиеся на оконной ручке. Неро заинтересованно поднял морду, принюхался и шагнул на звук. Шато-Рено подавился коротким писком, рука его разжалась, и он рухнул мешком на подоконник, свесившись головой наружу.       — Браво! — я вылез на лужайку, беспардонно ломая кусты, и накинул на пса маскировочный плащ. — А если слуги не сразу поднимут тревогу, сегодняшняя погода уложит его в постель как миленького. Откровенно говоря, — прибавил я, дыша на собственные слабо мерцающие руки, — нам и самим не мешало бы скорей в тепло… Луи, ты меня слышишь? Луи!       — Я думал, у меня г-губы к свистку п-п-примёрзли, — пробормотал он, выползая следом за мной из кустов. — Поистине, т-такое могло случиться т-только со мной.       ***       Разумеется, чтобы не вызывать подозрений, на следующее утро мы с Луи, как положено, ёжились и зевали на поляне в Венсенском лесу. Я даже покружил по мокрой траве со шпагой, пытаясь прогнать сон, и в итоге замёрз едва ли не сильней, чем накануне ночью. Луи наблюдал за мной вполглаза, сидя на подножке кареты и благоразумно окуклившись внутри толстого плаща.       — В одном я теперь точно уверен, — поведал он, протянув мне флягу. — Я не собираюсь умирать в таком сомнительном климате. Вернёмся домой, приколотим мировое соглашение на дверь церкви и будем лежать на солнце, пока не прогреемся до последней косточки.       Наши радужные мечты прервал стук копыт: на поляну выехал лейтенант де Буасси. Вид у герцогского секунданта был запыхавшийся и несколько виноватый. Он спешился и сообщил то, в чём мы уже не сомневались: Шато-Рено лежит в горячке, и в ближайшие дни врачи категорически не рекомендуют ему даже вставать с постели. Я дипломатично пожелал его светлости скорейшего выздоровления (мысленно добавив ещё одно напутствие — провалиться к чертям в преисподнюю), и мы с чувством выполненного долга разъехались по домам. Что ж, самая прекрасная женщина Корсики могла бы мной гордиться: я сделал всё от меня зависящее, по крайней мере, пока Шато-Рено соблюдает постельный режим.       Однако мне и в голову бы не пришло, что следующий этап нашей истории начнётся так скоро. На шестой день после концерта для кане-корсо со свистком я приехал к Луи, чтобы скоротать вечер за шахматами, как вдруг у ворот остановилась почтовая карета. Я обернулся на скрип колёс… и тут же потянулся протереть глаза: с подножки на тротуар спрыгнул человек, которого я рассчитывал застать дома, только одетый по-дорожному и непривычно загорелый. Мне понадобилось не меньше десяти секунд, чтобы сообразить, что я вижу перед собой Люсьена, но когда он протянул руку и помог выбраться своей спутнице, я окончательно лишился дара речи. Из кареты вышла Анна-Мария де Гвидичи!       — Мадонна миа… но как?! — с трудом выдавил я. — Мы ждали вас самое меньшее через неделю!       — Ты забыл о нашей семейной особенности, — отозвался Люсьен, хлопнув меня по плечу. — Неделю назад мне приснился Луи, весь посиневший и холодный, как мороженый виноград, и я, едва проснувшись, сорвался в Париж. Анна-Мария во что бы то ни стало хотела ехать со мной, и я не смог ей отказать…       — Охотно верю, — засмеялся я. — Тут без тебя столько всего произошло, что на ходу не расскажешь. Мы и в самом деле изрядно продрогли, но в остальном твой сон пока что не сбылся: наш миротворец жив-здоров, и соглашение у него в кармане…       — Я не сомневалась, Джордано, что вы не бабочка на цветке, — вставила Анна-Мария, одарив меня внимательным взглядом серьёзных карих глаз.       Однако стоило нам подняться наверх, как мы все трое с порога почуяли неладное. Луи сидел, подпершись кулаками, над листом почтовой бумаги, а на краю стола лежала подозрительно знакомая визитная карточка.       — Здесь снова был господин де Буасси, — с дежурной обречённостью в голосе поведал он, не оборачиваясь. — Шато-Рено разогнал врачей и жаждет моей крови пуще прежнего. Завтра на том же месте и в тот же час.       Я бы и сам в ответ на такую новость дал волю корсиканскому темпераменту, а о Люсьене и говорить нечего. Он вихрем пронёсся через всю комнату и без церемоний выдернул брата из кресла.       — Ты что, думаешь, я для того приехал, чтобы позволить кому-то добраться до твоей крови, олух ты несчастный?! — выпалил он на одном дыхании. — Этот твой Шато-Рено завтра же пожалеет, что вообще на свет родился! Да и ты тоже хорош, Мартелли! — напустился он уже на меня. — Как ты вообще позволил ему якшаться со всякими бретёрами?!       Люсьен иногда умеет быть чертовски выразительным, даже когда не вполне объективен. К счастью, присутствие Анны-Марии помогло ему удержаться от излишне резких пассажей. Чтобы обойтись без дальнейших обвинений, я сам разлил вино, усадил гостей к камину и ввёл в курс дела. К концу истории Луи мало-помалу вышел из ступора и присоединился к нашему военному совету.       — Так я и знал, что этим кончится, — объявил Люсьен, выслушав меня. — Ну что ж, дуэль не адвокатская палата, дров не наломаю. Ты только покажи мне, Джордано, где у вас Венсенский лес и кого из этой швали мне продырявить.       — Есть одна мелочь, — спохватился я. Странно даже, что меня осенило лишь сейчас, когда обе идентичные физиономии оказались перед глазами. — Твой цвет лица. Побледнеть за одну ночь при здешнем образе жизни — пара пустяков, но чтобы загореть… Не дай бог, наш план вылетит в трубу.       — Я, кажется, знаю, как быть. — Анна-Мария взяла со стола перо и набросала на нетронутом листе бумаги несколько слов. — Отдайте это своему камердинеру, Луи. Я бы сама сходила, но он наверняка обернётся быстрее.       Приготовления синьорины Гвидичи нас не на шутку заинтриговали, но, когда через полчаса Люсьен распаковал принесённый слугой свёрток, в одно мгновение стали понятны и её немногословность, и лукавые искры в глазах.       — Рисовая пудра, крем, помада и лиловые тени, — хихикнула она. — Нельзя недооценивать такого упорного врага, как этот ваш Шато-Рено.       — Оно что, ещё и… пахнет? — Люсьен поднёс одну из баночек к носу и завёл глаза под лоб. — Пресвятая дева! Уж лучше намажьте меня светящейся краской для собак!       — Нет уж, баста! — не выдержал я. — Если ещё кто-нибудь в этой комнате встанет в позу, я его собственными руками придушу! Для экономии времени.       — Ты смотри сам завтра не назови Люсьена по имени, — подпустил шпильку Луи. — После такого точно не выкрутимся.       — Хватит, хватит, — с улыбкой прервала Анна-Мария. — Если это вас хоть немного утешит, Люсьен, я сама буду вас гримировать.       Будущий дуэлянт испустил долгий вздох, покоряясь судьбе. Я, наверное, пристрастен, но про себя подумал, что Люсьен да Франки не понимает своего счастья. На его месте я бы безропотно позволил расписать себя хоть светящейся краской, если за дело возьмётся Анна-Мария.       ***       — А Луи сейчас, должно быть, седьмой сон видит, — вздохнул я, проверяя, не западают ли курки у пистолетов. — Надеюсь, этот самый сон нам не предвещает никаких пакостей.       — Вот уж за что можешь не переживать, — откликнулся Люсьен, убирая в ножны шпагу. — Тогда бы пакость приснилась нам обоим. Вообще-то мы с братом иногда можем и снами делиться, особенно если завалимся на одну подушку.       — Тогда хорошо, что мы спали на разных диванах, — я зевнул. — Мне всю ночь мерещилось, будто Шато-Рено ест обои в гостиной. Я даже хотел в него туфлей запустить, но это же нарушение дуэльного этикета… О! Кажется, сон в руку — слышишь колёса?       На краю поляны остановилась коляска герцога, даже не подозревавшего, как поиздевалось над ним моё утомлённое воображение.       — Вы плохо выглядите, месье Франки, — Шато-Рено вальяжно скинул на сиденье редингот и смерил Люсьена пренебрежительным взглядом. — Вам не помешает сменить климат… если, конечно, я не убью вас сегодня. А я вас, сами понимаете, неизбежно убью.       — Ну, это мы ещё посмотрим, — пожал плечами Люсьен.       — Да вы оптимист, — расплылся в улыбке герцог. — Мне уже не хочется протыкать вас так сразу. Кстати, что передать очаровательной мадам дю Кайо и её благоверному?       Я не на шутку забеспокоился, не раскроется ли наша хитрость. Настоящий Луи при этих словах точно потерял бы голову, но Люсьену не застила глаза сердечная привязанность.       — Я передам им, что вы не очень мучились, — усмехнулся он. — Джордано, где там шпаги?       Вернувшись с пустыми ножнами на своё место, я приготовился наслаждаться комедией. Стоило дуэлянтам сойтись, как в Люсьена будто кане-корсо вселился: он прыгал и кружил вокруг герцога, не давая его взгляду задержаться на чём-то одном хотя бы на минуту. Неудивительно, что Шато-Рено вскоре запыхался и покраснел до угрожающего оттенка: он даже не замечал, что противник тоже разгорячился и грим на его лице пошёл потёками.       — Не слишком ли рано вы встали с постели, ваша светлость? — невинно намекнул Люсьен, повернувшись спиной к солнцу и смахнув со лба пот пополам с пудрой. — Верну вам ваш совет: смените климат подобру-поздорову, если останетесь живы.       — Стой и дерись как мужчина, щенок! — рыкнул Шато-Рено, прижатый к стволу кривого деревца: на чувство юмора у него сил уже не осталось.       — Фи, как грубо, — донеслось из-за его спины. — И это хвалёная парижская любезность…       Мы все, как по команде, обернулись на голос. Из-за кустов, зевая и потягиваясь, вышел Луи да Франки — в такой же рубашке, как у брата, разве что безоружный.       Шпага медленно вывалилась из руки Шато-Рено и звякнула о древесный корень.       …Как видите, любезные читатели, финальную точку в этой истории близнецы да Франки поставили без посторонней помощи. Что же до меня, я выполнил своё обещание, сделав всё, что было в моих силах, и даже взял на себя обязанность передать герцогу де Шато-Рено апельсины в больницу, где он и поныне делит палату с бывшим королевским прокурором де Вильфором. Теперь мне осталась всего одна забота — дойти до ювелира и подогнать второе фамильное кольцо Мартелли под нежный пальчик моей Анны-Марии. Ну, и поваляться всей тёплой компанией, включая Неро, под благодатным корсиканским солнцем.