Третий корсиканец

      Я лично никогда не был знаком с месье Александром Дюма и именно по этой причине не склонен во всём полагаться на его свидетельства. Потому что этот господин, в свою очередь, уверяет, будто был лично знаком со мной и мы вместе стали свидетелями загадочной и драматичной участи знаменитых «корсиканских братьев». Ну что ж, ознакомившись с его отчётом, скажу без обиняков: чтобы сочинять так беззастенчиво, как месье Дюма, нужен врождённый талант. Мне, например, этого не дано.       Вот почему я, барон Джордано Мартелли, решил сам взяться за перо и записать историю моих друзей да Франки именно так, как она разворачивалась на моих глазах и при моём непосредственном участии. Если не верите мне, можете обратиться к Неро. Неро — это мой кане-корсо. Возможно, он не слишком разговорчив, зато по рождению и по духу — настоящий корсиканец. Суровый закон вендетты течёт в его крови; во всяком случае, если я сгоряча кину в него домашней туфлей, наутро она неизбежно обнаруживается возле порога со следами свершившегося правосудия.       Что же касается причин, втянувших нас с Неро в этот клубок событий, достаточно будет назвать всего одну, которая, по моему искреннему убеждению, может побудить человека к любому самоотверженному поступку, ибо носит имя Анны-Марии де Гвидичи. Хотя, по правде говоря, всего за час до начала моей истории я ни под каким видом не собирался идти ей на уступки, поскольку… Впрочем, не буду забегать вперёд.       Итак, в сентябре прошлого года я вернулся из Парижа в Сартен, чтобы повидать родных и друзей, справить мой день рождения и заодно решить, не пора ли выйти в отставку ради более приятных перспектив. Но, увы, последний день моего пребывания в кругу близких похоронил эти перспективы самым безжалостным образом. На прощальном вечере накануне отъезда я улучил момент, чтобы остаться наедине с Анной-Марией.       — Итак, вы покидаете Корсику, — сказала она без улыбки.       — Меня ждёт совершенно другая жизнь, — начал было я, не столько убеждая её, сколько воодушевляя себя перед предстоящей разлукой. Однако её ответ прозвучал точно стакан холодной воды за шиворот.       — Едва ли ваша жизнь изменится, — проронила она без неприязни, но с укором, и добавила: — Для человека вашего склада.       — А что не так с моим складом? — как можно небрежнее поинтересовался я.       — Вы из тех людей, кто живёт ради удовольствий, — вздохнула Анна-Мария. — Порхаете, как бабочка, с цветка на цветок. В вашей жизни нет ни цели, ни идеалов, ничего высокого…       — Ваше высокое больше похоже на повод для брюзжания, — начал заводиться я. — Уж лучше буду верить во что-нибудь жизнеутверждающее. Да хотя бы в любовь.       — Ваша любовь живёт не дольше бабочки, — в тон мне парировала она и вышла из комнаты.       Мне осталось лишь сверлить глазами дверь, закрывшуюся за её спиной. Праздничное настроение резко улетучилось, и я принял твёрдое решение как можно дольше не расставаться с военной службой. Быть может, если меня сразит вражеская пуля, синьорина де Гвидичи соизволит счесть мой финал достаточно возвышенным. А пока у меня есть вот такой запасной вариант, буду жить по примеру если не бабочки, порхающей с цветка на цветок, то, по крайней мере, кане-корсо, переползающего с кресла на диван.       С подобным настроем, само собой, праздник затянулся допоздна. Проводив последних гостей до ворот усадьбы, я вдруг понял, что сна у меня ни в одном глазу. Обычно в таких случаях не обойтись без Неро, но сейчас он храпел на веранде без задних ног, так что я не стал его тормошить и, сунув за пояс пистолет (мало ли что, на то и Корсика), направился по выщербленной гранитной лестнице вниз к морю.       Стояла удивительно тёплая и безветренная сентябрьская ночь, волны тихо плескались о прибрежные камни, а полная луна светила так ярко, будто её нарисовали на небе фосфором. Какая погода для прогулки! Однако мысли упорно возвращались к нашему неприятному разговору, и, чтобы окончательно вытряхнуть его из головы, я вспомнил о пистолете. Хоть по шишкам, право, постреляю со скуки! Затея казалась неплохой, но, когда я вытягивал оружие из-за пояса, с моего пальца вдруг соскользнуло кольцо и покатилось вниз. Это был отцовский подарок на день рождения — массивный золотой перстень с изумрудной печаткой. Я с самого начала подозревал, что он мне великоват, и собирался занести его к знакомому ювелиру в Париже, но фамильная драгоценность не пожелала дожидаться своей участи и, в последний раз подпрыгнув на гранитной ступеньке, плюхнулась в воду.       Я сбежал по лестнице, чертыхаясь сквозь зубы: хорошенький сюрприз под самый конец отпуска! Но, к счастью, кольцо спокойно лежало на галечном дне и при ярком, точно дневном, лунном свете отчётливо виднелось сквозь водную толщу — буквально рукой подать. Недолго думая, я стащил сюртук, закатал рукав до самого плеча и потянулся к мерцающей зелёной искорке. И тут, совершенно некстати, внезапно ощутил спиной чей-то внимательный взгляд. Поднявшись на коленях, я обернулся, и моё открытие тут же подтвердилось хрустом гальки и приглушённым «ой!». Машинально отпрянув, я потерял равновесие и вслед за злополучной печаткой ухнул с головой в море.       Тёплая, насыщенная солью вода хлынула мне в нос и в уши, и, барахтаясь в ней, я не сразу сообразил, что глубина здесь всего по пояс. (Впрочем, попытайся я дотянуться до кольца, искупался бы с той же гарантией.) Чихая и отплёвываясь, я нашарил ногами дно и встал. Густая чёлка залепила мне глаза, и без того горевшие от соли, и первым, что выдало моего ночного соглядатая, был смех — звонкий, безудержный и при этом чуть-чуть виноватый. Я смахнул волосы со лба, проморгался и оказался лицом к лицу с красной от смущения Анной-Марией.       — Давайте руку, я вам помогу, — она тоже перевела дыхание. — Как же вас… угораздило?       — Привычка жить в своё удовольствие, — буркнул я, не торопясь протягивать руку. — Ничто так не прочищает мозги, как купание в третьем часу ночи. А вас что сюда привело? Стремление спасать заблудшие души?       — Я уже поняла, что погорячилась, — опустила ресницы Анна-Мария. — Вы правда хороший человек, Джордано, и я хотела вас попросить об одолжении. Вы сказали, что ищете цель в жизни….       — Вообще-то я искал мою печатку, — иронически вздохнул я, — и в любом случае подкрадываться сзади — не лучший способ помочь. Сами видите, чем закончилось.       — Вы ведь знаете, что моя семья враждует с Франки, — продолжала она, — а вы дружите с нами, не занимая ничью сторону. Дело в том, что Луи да Франки задался идеей помирить нас через суд. Мировое соглашение — так, кажется, это называется… И рано или поздно ему придётся ехать в Париж, одному или с Люсьеном.       — Париж можно поздравить, — усмехнулся я, выжимая мокрую шевелюру.       — О чём и речь, — взволнованно перебила моя собеседница. — Им там не миновать беды! Луи ведь не может даже за себя постоять, а Люсьен, наоборот, шагу не ступит, чтобы не влипнуть в историю. Прошу вас, Джордано… пообещайте мне, что не бросите их без поддержки.       Не стану скрывать, до таких высот альтруизма мне далековато. Но близнецы Франки и самому мне симпатичны, а в Париже нарваться на неприятности взаправду легче лёгкого.       — Понятно, — кивнул я, — культурная программа. Лувр, Джоконда, мороженое под тентом и всё такое прочее.       — Опять вы шутите, — улыбнулась Анна-Мария, но уже без укоризны. — Ну, а теперь давайте руку, помогу вам выбраться.       Когда я вскарабкался на гранитные ступени, то уж точно не тянул на образец парижской элегантности. Зато, расстегнув мокрую манжету, едва успел подхватить кольцо. Видимо, оно умудрилось скользнуть мне в рукав, пока я бултыхался в море.       ***       Несмотря на то, что Луи да Франки вскоре в самом деле обосновался в Париже и в свободное время от возни с мировым соглашением регулярно ко мне наведывался, повод сдержать обещание, данное Анне-Марии, не представлялся целую зиму. Откровенно говоря, подхваченный привычным круговоротом светской жизни, я уже начал забывать о нём, когда однажды под утро Луи нарисовался на пороге моей гостиной. Если обычно бледность и серьёзность не давали спутать его с бронзовым от загара и вечно растрёпанным Люсьеном, то теперь вид у него был такой, что краше не то что в гроб кладут, а с того света являются.       — Поздравь меня, Джордано! — объявил он и рухнул в кресло. — Я покойник.       — Что ты натворил? — я сел на кушетке, потягиваясь и протирая кулаками глаза: как-никак часы показывали начало шестого. — Имел неосторожность посетить врача?       — Если бы, — возразил он с кривой улыбкой заведомо обречённого. — Завтра утром я имею честь — или, как ты верно заметил, неосторожность — драться в Венсенском лесу с герцогом де Шато-Рено.       — Что?!.. — я поперхнулся. Трудно поверить, но Луи да Франки — единственный в мире корсиканец, за всю жизнь не взявший в руки ничего опаснее ножа для устриц, и, соответственно, последний, кого можно вообразить у барьера. — Какого чёрта ты на него полез?! Он же тебе уши на ходу отрежет!       — Я не мог иначе, — обезоруживающе признался Луи. — Речь шла о чести Жоржа и Эмилии.       Возразить было нечего. Жорж дю Кайо — наш приятель, человек добрейшей души, но столь отчаянный идеалист, что по сравнению с ним Луи да Франки выглядит прожжённым циником. Во времена Древнего Рима на таких, как он, держались общины первых христиан. Тем не менее он вполне успешно служит капитаном дальнего плавания и, сдаётся мне, своей доверчивой улыбкой способен расположить к себе хоть целое людоедское племя. Так что, сами понимаете, причинить ему боль было бы непростительным свинством, и мы с Луи в его отсутствие приглядывали за его очаровательной супругой в четыре глаза. Хотя до сегодняшнего дня и надеялись, что мадам Эмилии хватит здравого смысла самой о себе позаботиться.       Однако рассказ Луи уронил мою веру в существование здравого смысла как такового. Я-то считал себя безрассудным после того случая, когда на охоте надумал показать одному приезжему короткую дорогу через болото и тот чудом вытащил меня, охрипшего и перемазанного до ушей, на твёрдую землю, но, как известно, нет предела совершенству. Итак, накануне вечером на балу в Опере герцог де Шато-Рено до того старательно лучился добродушием и мозолил всем глаза, что впору было биться об заклад: он, в свою очередь, уже успел заключить пари и ради выигрыша затевает какую-нибудь пакость. Причине предстояло раскрыться на ужине у нашего общего знакомого, и Луи, предчувствуя недоброе, напросился в компанию. Предчувствия его не обманули: когда сотрапезники расселись вокруг стола, герцога среди них не оказалось. Никто не сомневался в его поражении, когда он вдруг объявился, буквально волоча за руку нарядную даму в полумаске — Эмилию дю Кайо собственной персоной!       — Этот мерзавец ещё и прибавил: «Вот так на манёврах я когда-то вернул полковое знамя», — на глазах краснея от негодования, закончил Луи. — Что, по-твоему, мне оставалось делать? Я встал из-за стола, сообщил ему, где меня можно найти, и повёз её домой.       — Так, ясно, — процедил я, поднимаясь с кушетки. — Ни с каким герцогом ни в каком лесу ты драться не будешь. Я первый всажу в него пулю за бессовестное враньё. Манёвры! Если ты не в курсе, я был на тех манёврах, когда двух лейтенантов послали за полковым знаменем, но пусть меня повесят, если Шато-Рено хоть рядом постоял!       — Ты нарушишь дуэльный кодекс, — вернул меня на землю Луи. — Тем более, кроме тебя, мне некого позвать в секунданты.       — И что ты собираешься делать? Вариант «расстаться с жизнью», будь добр, не предлагай.       — Я думал написать домой, что у меня нашли запущенную болезнь, — промямлил он, глядя в пол. — Не хватало только, чтобы Люсьен примчался через всю страну разводить тут вендетту.       Клянусь дьяволом, если бы не данное мной слово, я бы, пожалуй, пристукнул бы его на месте! Хотя как прикажете его, это самое слово, сдержать? Ничего себе задачка: сохранить на дуэли жизнь человеку, который, если на него нападут, в лучшем случае зажмурится и начнёт вслепую отбиваться кулаками!       — По крайней мере, у нас есть право на выбор оружия, — я вызвал в памяти строгие глаза Анны-Марии и с напускным оптимизмом подавил вздох. — Шпагу исключаем сразу, но с пистолетом ты хоть немного знаком?       — Я даже не уверен, с какой стороны у него рукоять, — честно признался Луи. — Но ведь, если я правильно понял, заряжать всё равно будешь ты?       — Не бери в голову, — снова вздохнул я, отгоняя непрошеную мысль о перспективе самого нелепого самоубийства века. — У нас ещё не так мало вариантов.       — Из рогатки я тоже не умею, — предупредил горе-миротворец.       Проигнорировав последний комментарий, я открыл стенной шкаф, сгрёб в охапку свою коллекцию тростей и вывалил на кушетку.       — В Париже дуэли на тростях уже вышли из моды, но нам, провинциалам, ещё простительно, — я придирчиво отобрал две штуки из одного комплекта. — Смотри, в одной шпага, в другой пистолет. Держать надо за набалдашник, не спутаешь. Раздавать оружие положено мне, значит, Шато-Рено неизбежно попадёт в старую корсиканскую поговорку «прийти с ножом на перестрелку»…       — А ты уверен, что он согласится на такой расклад? — усомнился Луи. — Слишком шансы неравны.       — Кто бы говорил, — я машинально закрыл лицо ладонью. — Да против тебя и с голыми руками… Стоп, идея. Ты примерно представляешь себе, что такое греческая борьба?       — По вазам, — обрадованно подтвердил мой друг. — Я как раз недавно в Лувр ходил…       — Уже хоть что-то! — довольно хмыкнул я, отодвигая в стороны кушетку и журнальный столик. — Становись сюда, правую ногу вперёд… руку мне на шею… держишь? Теперь я захватываю тебя под локоть — вот так! — и на обе лопатки! Запомнил? Ну, попробуй сам.       Я, конечно, не сомневаюсь, что Луи запомнил приём. Голова у него всё же светлая, вот только руки-ноги за ней не поспевают. Раз за разом он добросовестно старался освободиться из захвата, но получалось так, будто он пытается стащить с меня жилет через ноги. Уже через пять минут мы оба еле дышали и обливались потом.       — Брось, Джордано, — привалившись плечом к шкафу, прохрипел Луи, как раненый на поле боя. — Ничего не выйдет. Скорее я и тебя в гроб загоню.       Я ничего не ответил, хотя, честно говоря, впервые в жизни был близок к отчаянию. В конце концов, я дал слово самой прекрасной женщине Корсики и намеревался сдержать его любой ценой. А пережить завтрашнюю дуэль Луи да Франки сумел бы лишь в одном случае — если бы вместо него к барьеру вышел Люсьен, который, слава богу, на «ты» со всем колюще-режуще-стреляющим.       Пербакко! А почему бы и нет?.. Тогда всё, что остаётся, — выиграть самое меньшее дней десять, чтобы доставить из Парижа в Соллакаро депешу, а из Соллакаро в Париж — Люсьена. Значит, нужно хотя бы на это время вывести Шато-Рено из строя. Скажем, подстеречь у трактира и оглушить персиковой косточкой из стреляющей трости, или спихнуть с моста в Сену, или…       Неизвестно, на чём бы я остановился, но меня отвлёк стук когтей по паркету. Разбуженный нашей греко-римской вознёй, в комнату заглянул Неро, зевая во всю необъятную малиновую пасть. И тут меня осенило.       — Эврика! — я хлопнул себя по лбу. — Луи, ты не знаешь, где можно достать светящуюся краску? Не слишком едкую и не вонючую?       — Я спрошу на кафедре химии, — растерянно протянул он. — Только зачем? Мишень на мне нарисовать?       — Твой юмор висельника уже неуместен, — триумфально возразил я и на радостях расцеловал сначала Неро, потом Луи и, наконец, бутылку шампанского.       …От кафедры химии толку оказалось мало, но выход из положения подсказала одна знакомая актриса (думаю, соседи мадмуазель Хлои нескоро забудут ту исполинскую корзинищу цветов, которую я ей послал, не дожидаясь исхода нашей операции). Словом, к приходу секундантов герцога в кармане моего сюртука уже покоилась заветная баночка с театральным гримом. Мы чин чином обговорили условия, а попутно я, как бы невзначай, закинул удочку на предмет вечерних планов нашего противника. И тут нас ждал подвох: господа де Шатогран и де Буасси в один голос объявили, что намерены проследить, чтобы Шато-Рено ради боевой готовности как можно раньше отбыл на боковую.       — Кажется, наш план провалился, — обречённо заключил Луи, когда внизу хлопнула входная дверь. — Знаешь, Джордано, я так перенервничал с этими приготовлениями, что, наверное, лучше всё-таки честно умру. Как корсиканец.       — Вот дождёшься, я тебя собственноручно скормлю Неро, — пообещал я, — за малодушие. Телеграмма в Соллакаро уже ушла — назад дороги нету! Ничего, мы ещё вытряхнем из Шато-Рено боевую готовность, не будь я Джордано Мартелли! У тебя остались какие-нибудь письма от Эмилии?       — Зачем?       — Ну как зачем? Она единственная, ради кого герцог наплюёт на своих секундантов с колокольни Нотр-Дама! Представь, если какой-нибудь незнакомец в маске передаст ему записку, якобы от Эмилии: так, мол, и так, умоляю своего рыцаря, сожгите моё послание и будьте у задней калитки часов этак в десять вечера, — разошёлся я, импровизируя на ходу. — Вырежем из писем нужные слова и наклеим на чистую бумагу…       — Не позволю! — снова вскинулся на дыбы Луи. — Довольно уже потрепали её имя!       — А мне надоели твои отговорки! — рявкнул я не хуже кане-корсо. — Если тебе приспичило на тот свет по другой причине, например, чтобы за квартиру не платить, так и скажи! По крайней мере, не тратились бы на цветы для Хлои! — и хватил кулаком по столу.       — Моя честь — моё дело! — огрызнулся он и тоже шарахнул по полированной крышке.       В дверь просунулась бархатная башка Неро и испустила два коротких поскуливания — по одному на каждый удар. Пёс безошибочно чуял ссоры и обычно принимал мою сторону, но на этот раз Луи вдруг пришла в голову блестящая мысль иного рода.       — Ну-ка, постой, — он сделал примиряющий жест и кулаком отбил по столу зловещие начальные аккорды Пятой симфонии Бетховена.       — У-у-у-у, — отозвался Неро, задрав морду к потолку.       — Па-ба-ба-бамм…       — У-у-у-у!!!       — Гениально! — зааплодировал я. — Чёрта с два герцогу, а не боковую!