Запотевшие очки

***

Если человек умер, его нельзя перестать любить, черт возьми. Особенно если он был лучше всех живых, понимаешь? Джером Дэвид Сэлинджер "Над пропастью во ржи"

      В две тысячи седьмом Александр хоронил отца, тихо и неожиданно умершего от сердечного приступа.       В тот день всё было как-то неправильно: на небе сеяло солнце, облака не лежали тяжёлым одеялом, а ветер был тёплым. Всё выглядело так, словно смерть Анатолия Щиголева стала лишней и испортила идеальный день. Наверное, он блистал из-за чьей-то свадьбы или из-за чьего рождения.       Всему миру было плевать на смерть мужчины, отдавшего всего себя работе и семье. Почему-то погода не посчитала этого человека достойным слёз в виде ливня или хотя бы короткого слабого дождя.       Анатолия Щиголева оплакивала не природа, а семья. Точнее, только самые-самые близкие. Супруга погибшего ревела белугой, утыкалась в сына и умоляла простить её за слабость. А он смотрел пустыми глазами на мёртвое тело, прижимал к себе мать и молчал, кусая щеку изнутри.       Подходящих слов не находилось. В груди была лишь пустота, а в голове мысль, что Анатолий вот-вот, с минуты на минуту откроет глаза и встанет, обнимет, а жизнь вернётся в привычное русло.       Правда, Анатолий Щиголев так и не открыл глаза. Он никак не отреагировал, когда священник отпевал, когда супруга умоляла проснуться, когда сын вытирал его лоб, мокрый от чужих слёз, когда крышку гроба быстро заколачивали, когда деревянный ящик засыпали землёй.       Александр смотрел на процесс и отказывался принимать происходящее. Оно выглядело бредом. Ну не мог такой сильный мужчина умереть из-за сердца. Анатолий же был здоровым — как бык – его состоянию могли позавидовать многие молодые. А что в итоге? В итоге этот "бык" умер в своём же доме с газетой в руках, ожидая, когда супруга закончит готовить блины на завтрак.       Грустно.       Обидно.       Неправильно.       На поминках говорили много. Все обсуждали прошлое и виновника "торжества". Его супруга больше не рыдала, а лишь держала за руку сына и вяло хлебала суп. Тот на вкус был пресным и скучным, а ещё жутко печальным, как и весь этот день. Он напоминал собой один большой кошмар, что тяготил душу и не давал проснуться, оставляя в своей серой реальности.       Александр старался лишний раз не отходить от матери и следил за тем, чтобы она поела, достаточно выпила воды и относительно пришла в себя. Неправильно было оставлять эту женщину в одну: она сейчас беззащитна, и любые неосторожные слова могут ранить её и вогнать в истерику.       О себе Александр тогда не заботился. Он даже не поел и не прикоснулся к воде, а об отце толком ничего не сказал. Нужно было, да не мог: слёзы по щекам катались, и больно щипали глаза, а из горла рвался вой. Было плохо. Хотелось самому прижаться к какому-то сильно и разрыдаться, как маленький ребёнок.       Когда все начали расходиться, кто-то из дальних родственников подошёл и шепнул Александру на ухо:       — Хорошие похороны вы устроили. Никогда ещё на таких красивых не был. Вы молодцы... Постарались.       Фразы ударили куда-то в поддых. Ответить ничего не удалось, зато ночью, дома, Александр много-много курил на балконе и тихо плакал. Он чувствовал себя самым жалким и беспомощным. Он потерял отца, того, с кем можно было быть слабым. Хотелось шагнуть вниз и снова стать ребёнком, побежать к папе, прижаться к нему и снова оказаться под защитой.       От шага вниз остановил звонок. Это набирал Саша Леонтьев, у которого в прошлом году тоже умер отец.       Как же иронично.       — Привет? — Александр затянулся сигаретой и сел на жёсткий холодный стул, на котором когда-то сидел Анатолий.       — Привет, — Саша тяжело вздохнул и зевнул. — По шкале от одного до десяти... Насколько тебе сейчас паршиво?       — Все двести, — честно признался Александр. — Сейчас вот курю на балконе и спрыгнуть хочу.       Врать нет смысла: набрал, наверное, самый близкий человек. Он был готов поддержать, выслушать и разделить боль, пожирающую сердце. Этому человеку Александр доверял в сто раз больше, чем самому себе.       — Лучше со мной поговори, а не в блин превращайся, — Саша по ту сторону телефона нервно хихикает.       От звука не обидно: он явно случайно сорвался и являлся плодом едва сдерживаемой истерики. Она мучила и самого Александра, но он держался хотя бы ради мамы. Ей для полного счастья не хватало только ревущего сына, которого способен успокоить лишь один Леонтьев.       — Саш, скажи... А когда оно отпустит? — Александр смотрит в окно и кусает дрожащие губы.       "Оно" — смерть близкого человека. Называть это "событие" полностью не хотелось: слишком уж больно. Казалось, будто отпускать родных намного-намного проще. Оказалось, что это являлось адом на земле.       — Тебе честно сказать или красиво соврать, чтобы ты поверил в себя и в мир и ушёл с балкона? — Спросил Саша и, судя по звукам, тоже закурил какие-нибудь дешёвые вонючие сигареты.       — Давай честно? Я красивых слов на поминках наслушался... до сих пор блевать тянет, — Александр устало потёр переносицу.       Возможно, его тошнило от количества выкуренных и голода. Но версия с родственниками нравилась намного-намного больше. Так выходило сбросить противный груз вины на кого-то постороннего.       — Легче станет нескоро. Больно будет всегда. Ты будешь видеть его везде, а ещё ждать звонка... а ещё будешь ненавидеть его за смерть. И себя возненавидишь, потому что не был идеальным сыном. Потом будет стыдно, что так редко звонил отцу... Ничего хорошего, короче говоря, — невесело усмехнулся Саша.       Некрасиво.       Честно.       Правильно.       Именно это и нужно было сейчас услышать Александру. Он вертел сигарету в пальцах, глядел на чистое небо, усеянное звёздами и уже ненавидел себя. Самоненависть прожигала сердце и лёгкие.       — Ты на месте? Не спрыгнул? — Шутил Саша, но беспокойство в его голосе было отчётливо слышно.       — Не бойся: не спрыгнул, — слабо улыбнулся Александр. — Но один из пунктов уже выполнил.       — И какой же? — Саша снова зевнул, но попытался это скрыть, чтобы не навязывать собеседнику чувство вины.       Саша явно хотел спать, потому что устал на своей душной работе. Его ждал ужасно тяжёлые и муторный день. Саша не шёл спать, потому что его тёзке было плохо. Тотчнее мог отпустить Сашу, потому что без него было совсем тягостно. А с ним становилось немного легче и прыгать вниз не хотелось       — Я уже ненавижу себя, вот прям искренне ненавижу, — вновь не соврал Александр и затянулся.       — А я тебя обожаю, Поручик, вот искренне обожаю, — ответил Саша и, судя по звукам, тоже затянулся.       Примерно год назад его почти так же утешал Александр. Тоже по телефону, потому что из тура никто не отпустил ехать, да и сам Саша попросил не делать этого. Вот и пришлось ограничиться простыми телефонными звонками. Правда, и их хватало для залечивания душевных ран.       — А алкоголь поможет мне тоже обожать себя? – С глупой надеждой вопрошал Александр, косясь в сторону бутылки водки.       — Он только добавит причин ненавидеть себя. Лучше завари чай и поговори со мной о чём-нибудь, — Саша звучал спокойно.       — А о чём с тобой можно поговорить? — Александр потушил сигарету, вышел на кухню и поставил чайник на плиту.       Ответ был очевидным, но так хотелось, чтобы его озвучили в миллионный раз... Так делалось спокойнее.       — Обо всём на свете... у нас ещё семь часов до моей работы, — лица Саши не было видно, но его голос давал ясно понять — он улыбался. – Если понадобится – я возьму небольшой выходной.       В ту ночь двое Саш говорили обо всём на свете до утра, пока Александр не стал проваливаться в сон, а пачка сигарет не опустела. Даже при таких условиях заканчивать разговор не хотелось.       Тогда Александр понял — он не один: рядом с ним всегда будет его Саша, с которым можно поговорить буквально на все темы.

***

      В две тысячи двадцатом году Александр хоронил Сашу, умершего от ковида в холодной больнице.       Матери рядом не было. Никого не приходилось утешать. Александр беззвучно рыдал, глядя на гроб и дрожал, как ненормальный. Тело подводило и отказывалось держать на ногах, от чего приходилось опираться на Пашу.       Хотелось броситься к трупу, схватить его за плечи и заорать, чтобы Саша проснулся и закончил весь этот спектакль. Саша любил розыгрыши, порой они были странными, и сердце, глупое сердце, верило, что смерть – очередной своеобразный розыгрыш, но никак не реальность.       От истерики у трупа останавливал только Паша, стоящий сзади и держащий Александра за плечо. Тот слабо осознавал происходящее и всё продолжал что-то шептать. Казалось, он бесконечно умолял тёзку встать на ноги и перестать шутить. Никто, кроме Паши, слышать этого не мог.       «Вставай, Саш, это несмешно, прошу тебя... Вставай, умоляю...» – почти беззвучно шептал Александр.       Похороны организовывал Паша, который и каким-то непонятным чудом смог добиться разрешения на проведение нормальных похорон в "ковидное время". Оно обернулось кошмаром воплоти. Умер самый дорогой и близкий для Александра человек. Погиб Саша некрасиво и неправильно: не дома, не в ожидании блинов, не за чтением газеты. Саша умер в больницы с поражёнными лёгкими. Он задыхался и ничего не соображал. Александр не успел с ним попрощаться.       Наверное, поэтому самоненависть разгорелась с особой силой. Она заливала сердце кислотой и не позволяла успокоиться и принять происходящее. Александр не запомнил поминок, дорогу домой и то, как его уложил в кровать Паша. Тот вёл себя как самый верный друг, коим и являлся. Кажется, он ушёл спать в гостиную       Александр же лежал с закрытыми глазами и чувствовал, как к нему сзади подошёл холодный Саша, как он ласково погладил по волосам ледяными пальцами, поправил одеяло, поцеловал в лоб мёртвыми губами, а после нежно прошептал:       – Постарайся ненавидеть себя чуть меньше, хорошо? Просто помни, что я всегда буду обожать тебя.       Александр так и не открыл глаз. Он прорыдал всю ночь, мысленно умоляя тёзку не уходить или хотя бы забрать с собой.

***